«Срубленный лес». (Отрывок.) Стихотворение Н. А. Некрасова. «Не в свои сани не садись». Комедия А. Н. Островского.
«На Черном море» (1855). Стихотворение Я. П. Полонского. «Соседка». Повесть Д. В. Григоровича.
«Вечерние визиты». Очерки уездной жизни. А. В. С — ча.
«Записки маркера». Рассказ графа Л. Н. Толстого.
В третьем томе, который выйдет в этом месяце, будут напечатаны, между прочим:
«Антон Горемыка». Повесть Д. В. Григоровича.
Пять стихотворений А. А. Фета.
«Жена часового мастера». Рассказ Н. Станицкого.
«К отцу». Стихотворение А •— ого.
«Красильников», Повесть А. Печерского.
«Один, опять один я». Стихотворение Т. А.
«Осенняя скука». Драматическая сцена Н. А. Некрасова.
Таким образом, первые три тома «Легкого чтения» дают шест-
надцать повестей, рассказов и драматических пьес гг, Гончарова, Григоровича, Дружинина, Некрасова, Островского, Печерского. С ***, Станицкого, С[танкеви]ча, Толстого, Тургенева, — и шестнадцать стихотворений: гг. Д ***5 Майкова, Некрасова,
А —ого, Полонского, Т. Л. и Фета.
Некоторые из этих произведений являются в «Легком чтении» в новом виде; особенно должно заметить это о повестях г. Тургенева «Записки лишнего человека» и гр. Толстого «Записки маркера». Перечитывая их, мы нашли в той и другой пьесе несколько новых прекрасных сцен, и оттого они теперь производят впечатление более полное и цельное.
< ИЗ № 9 «СОВРЕМЕННИКА» >
Стихотворения Н. Огарева *. Москва. 1856.
Господин Огарев никогда не пользовался шумною популярностью. Правда, критика всегда с почетом говорила о нем, когда ей приводилось перечислять «лучших наших поэтов в настоящее .30 Н. Г. Чернышевский, т. Ill 561
время»; правда, публика всегда уважала талант господина Огарева, и ей даже полюбились некоторые из стихотворений, подписанных его именем, — кто не помнит прекрасных пьес: «Старый дом», «Кабак», «Nocturno», «Младенец» (Сидела мать у колыбели), «Обыкновенная повесть» (Была чудесная весна), «Еще любви безумно сердце просит», «Старик, как прежде, в час привычный», «Проклясть бы мог свою судьбу», и многих других?
Так; но, тем не менее, публика наша, еще в такой свежести сохранившая наивную готовность увлекаться, не увлекалась поэзией г. Огарева, и наша критика, в последние годы творившая себе стольких кумиров, не рассыпалась перед г. Огаревым в тех непомерных панегириках, на которые бывала она так щедра в последние годы. Произведения г. Огарева не делали шуму. Ему
многочисленной части публики.
Нет вероятности, чтобы даже и теперь, когда стихотворения его, до сих пор остававшиеся рассеянными по журналам, собраны в одну книгу, положение его в современной литературе изменилось. Без сомнения, все журналы похвалят его, — но умеренно; публика будет читать его книгу — также умеренно. Все скажут: «хорошо»; никто не выразит восторга. Поэт не будет ни огорчен, ни удивлен. Он и не требует себе шумной славы: он писал не для нее, не рассчитывал на нее, быть может, и не думал, что имеет права на нее.
Поэт может быть доволен. Но мы, — мы не хотим быть довольны за него этою полуизвестностью, этим одобрением без горячего чувства, этим почетом без лаврового венка. Мы не восстаем ни против нынешней публики, ни даже против нынешней критики: быть может, та и другая правы с своей точки зрения.
Но мы должны сказать, что через тридцать, через двадцать лет,— быть может, и ближе, — это изменится. Холодно будут тогда вспоминать или вовсе не будут вспоминать о многих из поэтов, кажущихся нам теперь достойными панегириков, но с любовью будет произноситься и часто будет произноситься имя г. Огарева, и позабыто оно будет разве тогда, когда забудется наш язык.
Г. Огареву суждено занимать страницу в истории русской литературы, чего нельзя сказать о большей части из писателей, ныне делающих более шума, нежели он. И когда, быть может, забудутся все те стихотворения, которым пишем и читаем мы похвалы, будет повторяться его «Старый дом»:
Старый дом, старый друг, посетил я Наконец в запустеньи тебя,
И былое опять воскресил я,
И печально смотрел на тебя.
Двор лежал предо мной неметеный.
Да колодезь валился гнилой,
562
И в саду не гауиел лист зелбныи— Желтый тлел он на почве сырой.
Дом стоял обветшалый уныло, Штукатурка обилась кругом,
Туча серая сверху ходила И все плакала, глядя на дом.
Я вошел. Те же комнаты были —
Здесь ворчал недовольный старик;
Мы беседы его не любили —
Нас страшил его черствый язык.
Вот и комнатка: с другом, бывало,
Здесь мы жили умом и душой;
Много дум золотых возникало В этой комнатке прежней порой.