менна, но все же она имеет свое значение, потому что основана не на одном
только дурном вкусе эпохи или значительной, по большинству, части публики, но также и на таланте своего рода. Но мы уже не раз говорили, что есть таланты, которые служат искусству положительно, и есть другие, которые служат ему отрицательно: произведения первых приводятся эстетиками, как примеры истинного и правильного хода искусства; произведения вторых служат для примеров ложного и фальшивого направления искусства. Это бывает не с одними лицами, но и с народами; для образцов изящного вкуса смело пользуйтесь греками, для образцов дурного вкуса смело обращайтесь к китайцам, и у последних берите только лучших художников и лучшие произведения. Муза г. Бенедиктова — женщина средней руки, если хотите, недур-600
ная собою, даже хорошенькая, но с пошлым выражением лица, бойкая, вертлявая и болтливая, не без грации и достоинства, страшная щеголиха, но без вкуса; она любит белила и румяна, хотя могла бы обходиться и без них, любит пестроту и яркость в наряде и, за неимением брильянтов, охотно бременит себя стразами; ей мало серег: подобно индейской баядере, она готс - 2 носить золотые кольца даже в ноздрях. Все это относится только к выражению в поэзии г. Бенедиктова. Разложить стихотворение г. Бенедиктова на составные элементы, пересказать его содержание из него же взятыми и нисколько не измененными фразами, всегда значит обратить его в пустоту и ничтожество («Отечественные записки», 1845 г., № 9, «Критика», стр.
13—15).
А вот другой отрывок из разбора Альманаха «Метеор»; он также из «Отечественных записок» за тот же год.
В «Метеоре» доставило нам истинное удовольствие, до слез развеселило нас стихотворение г. Бенедиктова: «Тост». Не можем отказать себе в наслаждении поделиться с читателями нашим весельем.
Чаши рдеют, словно розы,
И в развал их вновь и вновь
Винограда брызнут слезы.
Нервный сок (?) его и кровь.
Эти чаши днесь воэдымем И, склонив к устам края,
Влагу светлую приимем В честь и славу бытия,
Общей жизни в честь и славу.
За ее всесветный трон,
И всемирную державу Поглотим струю кроваву До осушки стклянных дон|
Стихотворение это столько же огромно, сколько и прекрасно: всего нельзя выписать; ограничимся лучшим:
Жизнь, сияй1 Твой светоч — разум.
Да не меркнет под тобой Свет сей, вставленный алмазом В перстень вечности самой!
Удивительно! Разум сперва является светочем жизни, потом уходит под жизнь и наконец делается алмазом и попадает в перстень вечности! Какая глубокая мысль — ничего не поймешь в ней! Господа современные русские стихотворцы, объясните нам смысл этой глубокой мысли: тысячи пудов российских стихотворений в награду.
Венчан лавром или миртом —
Наподобие сих чаш,
Буди налитчереп наш Соком дум и мысли спиртом)
Браво! брависсимо! Наподобие чаш, налить черепа живых (физически) людей соком дум и спиртом мысли: какая счастливая, оригинальная мысль! Жаль только, что она будет в подрыв откупам и погребам.
Пьем за милых — вестниц рая —
За красы их, начиная С полных мрака и лучей Зажигательных очей,
Томных, нежных и упорных,
601
Цветом всячески-цветных,
Серых, карих, адски-черных И небесно-голубых!
За здоровье уст румяных,
Бледных, алых и багряных Этих движущихся струй,
Где дыханье пламенеет,
Речь дрожит, улыбка млеет.
Пышет вечный поцелуй!
В честь кудрей благоуханных,
Легких, дымчатых, туманных,
Светло-русых, золотых,
Темных, черных, рассыпных,
С их неистовым извивом,
С искрой, с отблеском, с отливом,
И закрученных, как сталь,
В бесконечную спираль!
Далее поэт настаивает в своем намерении восчествовать юных дев и добрых жен,
Сих богинь огне-сердечных,
Кем мир целый проведен Чрез святыню персей млечных,
Колыбели и пелен.
Этих горлиц, этих львиц,
Расточительниц блаженства
И страдания цариц!
Молниеносными чертами рисует потом поэт географию и анатомию России:
Чудный край! через Алтай,
Бросив локоть на Китай,
Темя вспрыснув Океаном,
В Балт ребром, плечом в Атлант (!)
В полюс лбом, пятой к Балканам Мощный тянется (?!) гигант.
Потом поэт, прийдя в вящший восторг, предлагает выпить сока дум и спирта мысли —
В славу солнечной системы,
В честь и солнца и планет,
И дружин огне-крылатых,
Длиннохвостых, бородатых,
Быстрых, бешеных комет.
Наконец ему показалось, что земля Мчится в пляске круговой В паре с верною луной, — что «все миры танцуют»...
Жалеем, что не могли выписать этого дивного дифирамба вполне: в нем «ще осталось столько соку дум и спирта мысли!.. Прав, тысячу раз прав г. Щевырев, доказавший, что до г. Бенедиктова в русской поэзии не было мысли и что Державин, Крылов, Жуковский, Батюшков, Пушкин — поэты без мысли. Да, только с появлением книжки стихотворений г. Бенедиктова русская поэзия преисполнилась не только мыслию, но и соком дум и спиртом мысли...» («Отечественные записки», 1845 г, № 5, «Библиография», стр. 13—15).