Мысли снова вернулись к Оскару, нарисовали его образ невероятно живо. Том бы ему позвонил, снова нашёл бы способ, просто знал откуда-то, что смог бы. Но он не мог.
И дело не в хиленькой гордости и самоуважении, которые изредка в нём всё-таки просыпались. Дело в том, что Том думал, что нужен – потому и тянулся к нему, потому вспоминал именно о нём, когда умирал, а оказалось, что нет.
Том не пытался поверить в него во время второго их сожительства, после предательства родных он в самом деле оставил все надежды на доброе и светлое, но поверил. С Оскаром всё было по-другому, Том его не боялся, доверял ему, только с ним смог расслабиться и быть собой – никудышным, неправильным и неумелым собой без мыслей, что разонравится и разочарует, что потеряет. С ним даже целоваться было почти не страшно и не противно. Точнее совсем не противно. Потому что всё было игрой, и знал, что больно не будет. И потому что это был он.
Том верил ему и в него. А оказалось, что был для него даже не помесью мебели и домашней зверушки, а игрушкой-потехой, вещью без мозгов и чувств, с которой, может, что-то интересное получится. Никак Оскар к нему не относился и обошёлся с ним так же, как не случившийся друг Александер когда-то – сделал развлечением для себя и своих друзей, только более жестоко.
И наверняка Оскар давным-давно забыл о его существовании, ведь это для него, Тома, прошли два дня, а для всех остальных – три года.
И всё, больше никого нет и не будет, потому что Оскар был единственным, единственной стабильной и понятной опорой в постоянно рушащемся мире. И не хотелось больше никого. И ничего не хотелось. И вряд ли удастся влиться в поток жизни, которой, в принципе, нет разницы, есть он в ней или нет
Том поднял глаза к голубому, ясному-ясному небу.
«Папа, забери меня».
Обращался к папе-Феликсу, точно так же, как взывал к нему в центре, когда ещё не знал, что того уже четыре года как нет. И, что именно ему обязан тем, что жизнь переломилась в самом своём начале, медленно поползла под откос, чтобы сорваться с обрыва в то самое свободное падение и зависнуть в подвешенности.
Уже давно не было ни злости, ни ненависти к Феликсу за то, что он сделал. Том всё равно любил его глубоко внутри, любил и был привязан безусловно. Такую любовь, прививаемую с первых дней жизни вместо вкуса материнского молока, ничто не способно вытравить без следа.
Том не знал, что именно имеет в виду своей просьбой. Не хотел умирать, что придало бы ей самый прямой смысл. Хотел просто, чтобы всё это закончилось. Хотел вернуться в свою параллель времени, в свой мир.
«Папа…».
Но не отец ему Феликс. И не ответит он уже никогда, его нет уже… Его нет уже восемь с половиной лет.
У Тома глаза расширились в шоке, когда посчитал это про себя, прочувствовал. В этом году будет девять лет с тех пор, как пошёл на вечеринку в честь Дня Всех Святых. Девять лет, подумать даже страшно, невозможно поверить. А прожил из этого почти десятилетия всего два года, семь лет пропустил.
Это невозможно, невыносимо осмыслить – что тебя не было в собственной жизни целых семь лет, что твоё настоящее настолько далёкое прошлое, но нет возможности это не принимать. Потому что вот ты, совсем уже взрослый, выросший без себя, и вот мир, тоже ушедший вперёд, но такой же реальный вместе с солнцем, небом, ощущением ветра и первым за девять лет апрелем – тот, который провёл в больнице, не считался, тогда не видел весну и не чувствовал. Мир, по которому неизвестно как и куда ходило твоё тело без тебя.
Прервалась связь с отцом-Феликсом, которого почти почувствовал физически, столько душевной отчаянной силы вкладывал в слова к нему.
Том поднялся и пересёк площадь, остановившись у самого её края, где через дорогу, которую и не заметил до этого и лишь чудом перешёл без происшествий, не смотря по сторонам, высились приметным особняком три белых здания с просторными красивыми балконами и верандами, из одного из которых вышел.
Из пекарни дальше по улице тянулись такие ароматы, что хоть плачь, только сейчас понял, что голодный, почти сутки ведь прошли с прошлого завтрака, после которого ничего не было во рту. Рот мгновенно наполнился слюной от этих чарующих, влекущих за собой запахов наисвежайшей, дышащей выпечки; из только-только открывшегося кафе на углу тоже заманчиво, но не настолько ярко доносились запахи кофе и вкусностей. Но не было с собой денег, а даже если бы и были, Том не пошёл бы, не умел он так – зайти куда-то, сделать заказ, посидеть поесть в одиночестве и расплатиться, не растерявшись и не перепутав ничего.