- Может, мне вообще лучше уехать домой? – резко и раздражённо произнёс до этого расслабленный Шулейман. – Ты меня достал уже: приходи-уходи, побудь со мной-оставь меня.
- Да, так будет лучше, - поразительно, пугающе спокойно сказал в ответ Том. – Оставь меня, пожалуйста.
- Что ж, чудно, - Шулейман поднялся с дивана. – Одной неприятностью в моей жизни меньше. Только не прибегай ко мне через полчаса, нарвёшься на грубость.
«Не прибегу» - Том не сказал этого, посчитал, что лишнее уже. Просто закрыл глаза.
Не обернулся вслед уходящему парню и вздрогнул от громкого хлопка входной двери. Сполз по спинке дивана набок и закрыл кистями лицо. Дыхание перехватывало, но отчего-то точно знал, что не заплачет. Не то что в глазах и носоглотке было сухо – в душе, что так мучительно, нет надежды на освобождение. Сухо внутри, мертво.
Джерри не пытался успокоить его или что-то сказать, не подошёл, давая полностью прожить этот момент, прожить в себе. И не показывал того, как внутренне ликует от того, что всё получилось в точности, как задумал.
Необходимо было избавиться от Шулеймана, поскольку тот мешал исполнению обоих планов действий, между которыми Джерри ещё не выбрал окончательно. Он мешал сближению с Томом, так как Том чуть что бежал к нему, проводил с ним много времени и боролся против него, Джерри. Как это ни жестоко, но для достижения результата нужно было отсечь Тома от всех, не оставить ему альтернатив, чтобы он остался совершенно один, в замкнутом круге наедине с Джерри, чтобы сломался и пошёл на плотное взаимодействие. Это как с костями – если они срослись неправильно, нужно сломать ещё раз, чтобы избавиться от боли и вернуть полную мобильность.
Вторым вариантом плана Джерри было – задавить Тома, извести его, чтобы поменяться местами. И этому Шулейман тоже мог помешать, поскольку Том находил в нём смысл, держался за него, тот был для него якорем и спасением.
В будущем, если всё пойдёт по плану – любому из, Шулейман понадобится им и его обязательно нужно будет вернуть. Джерри не сомневался, что будет достаточно одного звонка, чтобы тот приехал; Том даже не представлял, каким влиянием обладает на этого негодяя.
Но это потом, а пока горе-док был персоной нон грата и препятствием на пути к цели.
Глава 20
Глава 20
Я двери закрою, и станет легко,
Не действует больше твоё притяжение.
Ты больше не боль, для меня ты – никто,
Игра воспалённого воображения.
Фантомные чувства не ранят уже,
Я все равнодушно сотру и забуду.
Я выключу свет на твоём этаже,
И ждать перестану звонок твой, как чудо.
Ани Лорак, Новый бывший©
Остаток дня, когда ушёл Оскар, прошёл тускло и никак, словно свет, который наконец-то разглядел вокруг в своём жилище, померк. Но даже когда отошёл, Том не побежал за ним и к нему, не пожалел о своём поведении и решении, как это всегда бывало. Муторно было и на сердце тяжёло, как будто на грудь навалился камень, с которым можно дышать, но не так, но всё равно считал, что всё сделал правильно, что так действительно лучше – лучше сейчас, чем потом, когда всё слишком далеко зайдёт, когда врастёт в него корнями и не сможет без него. А сейчас сможет, мог же более месяца, справлялся как-то, хоть и паршиво.
Занимался обыденными делами вроде обеда и душа, который не принял утром, так как неожиданно застрял с Оскаром и его отцом. Потом, не желая смотреть телевизор, но испытывая потребность чем-то себя занять, взял книгу – Джерри успел собрать совсем небольшую библиотеку, всего на две полки, но качественную – и устроился с ней на диване в гостиной. Не подумал, какой сюжет может крыться за названием, пропустил пролог и начал читать с первой страницы основной части. Девятнадцатый век, в котором разворачивалось действие романа, совсем не увлекал и не был близок, но была лень идти за чем-то другим и выбирать, потому оставил эту и продолжал водить взглядом по строкам и переворачивать страницы.
В принципе, всё так же, как и было, ничего не изменилось, даже лучше стало – раньше Том не брал в руки книги, считая чтение скучным для себя и не желая прикасаться сознанием и душой к тому, к чему прикасалось чудовище. А теперь было всё равно. Но это безразличие было не таким, как во все прошлые разы, когда откидывало в анабиоз и не хотел ни двигаться, ни существовать, лежал и страдал. Сейчас это был скорее автоматизм, но без оцепенения души. На удивление, Том так хорошо и глубоко загнал чувства, что и сам практически не ощущал их. Всё было ровно, что внешне, что внутри, никак.