Джерри в этот день перед ним больше не появлялся, это тоже была часть его стратегии – если начать действовать слишком быстро, присутствовал немалый риск, что Том догадается, что всё было подстроено, или сорвётся и побежит к Шулейману вопреки всему. Им обоим нужно было дать время: Оскару уехать, а Тому привыкнуть к одиночеству.
Спать Том лёг рано и проспал двенадцать часов. Проснувшись, ещё сорок минут лежал, наблюдая льющийся в окно солнечный свет и колыхания лёгких, но плотных штор по бокам окна, которые предпочитал не задёргивать никогда. Потом был поход на кухню, чтобы попить, душ, завтрак и целый день впереди. По-прежнему не было ни больно, ни горько, но так пусто. Словно из его жизни выдрали две трети, а оставшегося – его самого было слишком мало, чтобы заполнить собой всё. Но сможет, привыкнет, раскроется, может, найдёт себе какой-то интерес.
После завтрака Том снова сел читать и к вечеру, когда глаза устали и пришло время ужина, одолел уже более половины книги, и она увлекла, стало интересно, чем же завершится сложная личная ситуация главных героев. Но и во время чтения не переставал ощущать фоновую, сосущую в груди пустоту, убегал от реальности в мир вымышленных героев, а погрузиться полностью, с головой, не мог. И не так уж на самом деле заинтересовала история, в других обстоятельствах бросил бы после третьей страницы, просто упрямо держался за неё, поскольку она хоть что-то давала, помогала коротать время. Заодно узнал с десяток новых слов – столько запомнил вместе со значениями, правда, устаревших и потому ныне бесполезных.
Джерри приходил посмотреть на него, но только так, чтобы Том его не видел, за спиной. Иной раз Том, как будто чувствуя чужое присутствие, резко оборачивался, но позади уже никого не было. Отчего-то в такие моменты не пугался, только мысли посещали всякие, но, впрочем, они были настолько путаными и смазанными, что от них очень быстро не оставалось и следа.
А в какой-то момент Том невыносимо остро почувствовал, что он теперь один, Без Него. Сам не понял, как и в которую секунду это началось, просто пришли мысли – слишком ясные, острые, как края лезвия, и следом за этим, когда осознание захватило, достигло пика, ощутил, как ломит, выламывает буквально грудную клетку.
Лежал ничком, жмуря глаза, закрыв кистями лицо и кусая основания больших пальцев, ощущая застрявший в горле непрекращающийся немой крик. Это была физическая зависимость, почти физическая боль – испытывал её. Болело – всё, каждый сантиметр мышечной ткани, каждый нерв, как у наркомана в глубокой ломке.
Как, оказывается, невыносимо может быть из-за отсутствия одного единственного человека. И Том не мог понять – почему так? Оскар всегда был ему нужен, но никогда прежде это не было настолько тяжело, никогда прежде не испытывал такой болезненной необходимости и невыносимости от того, что его больше нет рядом, нет в его жизни и не будет, поскольку, видимо, тот ушёл навсегда – сам же так пожелал.
Так мало времени прошло с того момента, как Оскар вновь вошёл в его жизнь, меньше недели они были постоянно рядом – раньше сроки «вместе» были куда больше, а такой результат. Том не мог ответить себе на вопросы: почему, как так? Глупо же, безосновательно, но от того не становилось легче, не чувствовал меньше, как ломит в груди.
Хотелось кричать от этого, выть до хрипоты. Том почти поддался своему желанию, открыл рот, но зажал его ладонями, впившись пальцами в щёки. Жмурился, стискивал зубы, крутился, не находя покоя и избавления, выгибался, упираясь затылком в упругое сиденье дивана, как заражённый бесом. И снова и снова хотел кричать, но снова не плакал, не было слёз.
А потом само по себе отпустило, но только не до конца. Том раз за разом цеплялся взглядом за входную дверь, когда шёл на кухню или куда угодно, за которой за ещё одной дверью, возможно, всё ещё был Оскар. На всё большее количество секунд, а затем и минут останавливался, глядя на её прямоугольник, как прикованный магнитом. Если бы поддался первому порыву, пересёк бы коридор и позвонил в ту, соседнюю, квартиру. Но одёргивал себя и бил по рукам.