Нет, он не должен этого делать, в противном случае пожалеет. Сейчас всё правильно, так, как должно быть, как всё равно случилось бы потом, когда прирос бы к нему совсем, и было бы в десяток раз больнее и сложнее. И пусть сейчас так паршиво и вытягивает жилы – не представлял, как ещё хуже, но это пройдёт. Ему ли не знать, что любую боль можно пережить и со временем она забудется и не останется ничего, кроме памяти о том, что был такой человек.
Ведь всё подтвердилось – непосредственно он был не нужен Оскару, это подтверждало ещё и то, с какой лёгкостью тот ушёл, вдобавок дав понять напоследок, что страдать от утраты не будет. А быть просто телом, за чьим лицом неважно, кто находится, Том был не согласен, это было не только отвратительно, но и слишком больно.
Вспоминая все сказанные Шулейманом слова, Том прокручивал их в голове, обдумывал и пришёл к мысли, что, возможно, тому не просто всё равно, а ему больше по душе Джерри. Для такого умозаключения было немало причин. Но Том почти сразу откинул эту мысль и забыл о ней, просто не готов был сейчас поверить в такой удар и предательство – кто угодно, но только не чудовище, Оскар не мог быть настолько глуп и безразличен. И в принципе не мог поверить в такой вариант правды, поскольку, несмотря на всё, чего всё больше узнавал, не считал Джерри полноценным человеком и потому не воспринимал его соперником в таких вопросах.
Том даже попробовал выпить, чтобы стало легче и бездумнее, чтобы как взрослый, как в кино; на кухне нашёлся коньяк, оставшийся от Оскара – он никогда не пил из бутылки, если та стояла откупоренной и «без дела» более трёх часов. Но, смело хлебнув коньяка, Том почти сразу выплюнул его, кривясь и отплёвываясь. Не мог он пить эту дорогущую гадость, горько было так, что выворачивало от одного вкуса, не говоря уже о том, какие ощущения вызывал крепкий напиток в желудке, попадая внутрь.
Понюхав содержимое бокала, в который и плюнул, и убедившись, что не сможет это залить в себя, вообще уже расхотелось пить, вылил его в раковину. Вылил туда же весь коньяк из бутылки и отправил её в мусорное ведро.
В очередной раз Том ощутил чужое присутствие вечером, когда пришёл на кухню взять чего-нибудь подкрепиться после ужина – ему почти никогда не хватало основных приёмов пищи, сколько бы за раз ни съедал, особенно когда был один и без дела, а в одиночестве он был без дела всегда. Обернулся резко, но снова никого и ничего не увидел. Закрыл холодильник и отошёл от него так, чтобы видеть выход в коридор и его часть. Минуту смотрел туда напряжённо и громко, с вызовом, замешанном на вдруг взвившемся приступе злости, сказал:
- А знаю, что ты здесь!
Не сомневался в том, что сейчас кошмар появится перед ним, как и в том, что именно он его донимает. Но никакого ответа не последовало, звучала только тишина.
Но Том не сдался, будучи уверен, что не может ошибаться, и был настроен неожиданно воинственно:
- Я знаю, что это ты!
Джерри стоял за поворотом, прислонившись к стене, и легко улыбался только губами, немного склонив голову. Том уже сам обращается к нему, зовёт. Всего лишь исключили из системы один вредоносный элемент, а какой результат. Но отзываться сейчас и выходить к нему Джерри не собирался.
Прошли несколько минут, и выражение напряжённого, возбуждённого ожидания сменилось на лице Тома недоумением. Чудовище-наваждение не ответило, не пришло к нему, что сбивало с толку, хотя должен был радоваться.
- Эй? – снова позвал Том, но уже не с теми эмоциями. – Ты здесь?
И вновь тишина в ответ, только пульс глухо стучит и больше ничего и никого. Том растерянно бегал взглядом по пустому дверному проёму и такому же коридору в нём. Уже не был так уж уверен, что ему не показалось, что у него не паранойя. Он просто привык к тому, кто кошмар всегда где-то рядом, поджидает, чтобы появиться из-за угла или прямо рядом – к плохому всегда привыкает очень быстро, но, кажется, это уже было не так, того не было.
Впервые за последнее время Том ощутил и осознал, что совсем один, без никого. И это было так остро и в то же время так тонко, так странно, так… неумолимо? Нет, Том не скучал по Джерри, ни в коем случае, но он действительно привык к тому, что тот зловещей тенью, злым близнецом, которого у него никогда не было, необъяснимой сущностью бродит рядом, привык с напряжением ждать его появления, зная, что это неотвратимо, как ни надейся, как ни беги. А теперь его почему-то не было, если вспомнить, то не видел его с того момента, когда за Оскаром захлопнулась входная дверь. Разом не стало обоих, кто был рядом и наполнял его жизнь: один ужасом, другой – счастьем, наверное, покоем, Том не мог сформулировать точно, какой именно вклад Шулейман вносил в его жизнь в последние дни, но он был неоспоримо велик.