Ведь именно с того пренеприятного эпизода начались изменения. Вышел из строя загадочный, но всё же выверенный механизм переключения. Оно должно было произойти: Джерри знал, что Том, несмотря на свою слабость, весьма силён и устойчив, пожалуй, поболее него самого, но был момент, когда должно было произойти переключение – когда Том, прилично пьяный вдобавок ко всему прочему, свалился на обочине после неудавшегося изнасилования. Но его не произошло, Том проснулся без каких-либо признаков собственного ослабления и надвигающегося щелчка, а Джерри не включился ни на минуту в те ночь и утро, не было даже пограничного состояния.
И ещё до этого проскальзывали, набирая силу, изменения в их системе. В то время, когда активен был Том, Джерри был полностью «закапсулирован», Том никак не мог ощущать его, только если сам себе не придумывал нечто, и тот никак не мог на него воздействовать и взаимодействовать с ним. Но после удара непроницаемая граница меж ними начала расползаться, и Джерри получил ход наружу и доступ к Тому. Именно Джерри был «интуицией», уведшей Тома, когда тот поддался уговорам зазывавших его близнецов и хотел пойти в притон, где в самом лучшем случае его бы опоили наркотой и грубо отымел кто-то один, в более дурном и реальном – не вышел бы оттуда, по крайней мере, без посторонней помощи, в таких местах люди очень легко пропадают, даже знаменитые. Джерри не дал Тому прыгнуть с веранды, исход чего едва ли мог быть каким-то другим, кроме самого трагического.
В то время Джерри был включён и освобождён лишь на толику, у него не было привычного самосознания, но была та сила, с которой он всегда защищал Тома. Потом он усилился, получил возможность обращаться к Тому – сперва редко, когда это было важно, затем свободно и мог бы болтать без умолка, если бы не опасался за душевное равновесие того. Процесс было уже не остановить, Том сам помог тоненькой трещине превратиться в пролом, когда собрался шагнуть с края. Джерри полагал, что причинно-следственная связь была именно таковой: именно в ту ночь Том впервые услышал его, тогда ещё в образе «белого шума». И наконец – попытка изнасилования, давшая мощный толчок и форсировавшая протекающий внутри процесс, психика не сумела переключиться, но обрушилась капсула, что завершило переход формы, и они окончательно отделились, Джерри обрёл свободу.
Переход к такой форме можно было считать благом, так как теперь Джерри мог напрямую взаимодействовать с Томом, мог научить, помочь, подтолкнуть, стать в полной мере тем, кем всегда был – больше, чем защитником – спасителем. Но Джерри ненавидел Шулеймана за этот слом. Была бы его воля, он бы без сожалений, ни дрогнув ни единым мускулом, пустил тому пулю в лоб – именно так, быстро, без мучений, даже без объяснений. Джерри не хотел эффектных сцен, он желал лишь, чтобы вредителя не стало. Но у него были две причины не трогать Оскара, причины, которые делали того отвратительно неприкосновенным. А теперь прибавилась третья: они, можно сказать, были в разных весовых категориях – Шулейман имел физическое тело, а Джерри лишь собственную личность, память о том, что тело и у него было, и знание, что может за него побороться.
Это всё с одной стороны, относительно положительной и понятной. Но с другой стороны, Джерри было очень тяжело в той ситуации, в которой они оказались: тяжело видеть Тома, видеть его ошибки, чувствовать его. Ранее Джерри получал всё это в виде воспоминаний, сменяя Тома, и ему оставалось только исправить то, что Том наделал, и принять меры, чтобы впредь этого не повторилось, чтобы было проще. Так было куда проще, жить же одновременно с Томом было сложно: видеть его отдельным от себя человеком и мочь прикоснуться, видеть его глаза, видеть, что он делает…
И Джерри был совершенно не уверен в том, о чём говорил Тому – он ведь всегда умел исключительно талантливо лгать – что переключение предопределено. Вероятно, как прежде уже не будет, а это могло значить только одно – это финальный раунд, последний бой, в итоге которого останется только один. Один должен уйти.