И тягостно было существовать в сложившихся обстоятельствах, быть неприкаянной душой – иного определения не подобрать. Джерри был независим от Тома: не пропадал, когда Том спал или когда они находились не вместе, он был тем же человеком, каким был, когда за ним было тело, но теперь без него. Тому подходило звание «неприкаянная душа», он сам считал себя ею не раз в своей непростой, ухабистой, одинокой жизни, но он даже не представлял, каково на самом деле быть ею. Потому что у Тома была возможность уйти, а у Джерри нет: он не мог уйти или уехать, попросить кого-то о помощи и с кем-нибудь поговорить, он был накрепко привязан к Тому той связью, которую действительно не разорвать. Пока их двое.
Всё было слишком сложно и многогранно, глубоко трижды запредельно. И вот сейчас Джерри лежал и смотрел на Тома, и думал о том, что, возможно, дни того уже сочтены.
Вот за это Джерри и ненавидел Шулеймана холодной ненавистью – за то, что тот спровоцировал ситуацию, в которой он вынужден вынести приговор, глядя в глаза. При прежней форме сделать это было куда проще: Том бы просто не проснулся и всё. А теперь, даже если Том не узнает, к чему всё идёт, об этом будет знать он, Джерри, и будет считать за него его дни. Джерри знал, что, если это случится, потом не будет жалеть, скучать и плакать, но на пути к «эшафоту» пройдёт через моральную агонию, она уже присутствовала, но пока была тиха и подконтрольна.
Так много «пока».
Джерри хотел бы не чувствовать и просто принять верное решение, каким бы оно ни было. Но – в дар или в наказание – он был в этом плане самым что ни на есть живым.
Том дёрнул во сне плечом и, съёжившись немного, сильнее уткнулся лицом в подушку. Джерри протянул руку, но она так и застыла в паре сантиметров от его плеча. Беззвучно вздохнув, он, не касаясь, провёл пальцами Тому правее позвоночника, пока не достиг границы одеяла, и убрал руку. Том ничего не почувствовал, не проснулся, еле слышно сопел; Джерри слушал его дыхание и думал, снова думал.
Джерри пробыл с Томом до самого его пробуждения. Проснувшись, Том сел на кровати, опустив ноги на пол и забыв спросонья о своём сне-не-сне. Просидел так две минуты, окончательно просыпаясь, и обернулся – за спиной сидел Джерри, опираясь на одну руку.
Том резко встал и отошёл к окну. Упрямо, исступлённо почти смотрел в него, делая перед собой вид, что ничего не происходит, ничего не видел, просто смотрит в окно. Джерри встал и бесшумно подошёл к нему, встав сбоку и тоже устремив взгляд в окно, молчал.
Минута, две, три. Полное добровольное оцепенение, тишина, стук сердца. Как Том ни пытался концентрироваться на небе, зелёных, танцующих на ветру кронах, пучках света – на чём угодно, всё равно боковым зрением видел светловолосую фигуру справа от себя, персональное чудовище, наваждение, проклятие.
Так и не взглянув на Джерри прямо, Том резко развернулся и, не обернувшись, поспешно вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Джерри вздохнул и пошёл за ним, нашёл его на кухне пьющим воду. Заметив его, Том тут же остановился, поставил стакан с недопитыми остатками на тумбочку и вышел с кухни.
Не зная, что ещё делать, Том прибег к единственной известной ему стратегии поведения в сложных ситуациях – бегству. Едва Джерри показывался, Том уходил в другую комнату. Но, поменяв три комнаты, не считая кухни, в попытке позавтракать, остался в четвёртой, несмотря на то, что Джерри сел в поле зрения, и старался просто его не замечать, уже перед ним делал вид, что это так, себя не мог заставить не верить своим глазам.
Установилась странная игра: Том уходил, убегал буквально, а Джерри не догонял, но не отпускал его. Больше Джерри не сказал ни слова и молча следовал за ним по пятам: сидел рядом, стоял рядом, смотрел. Только в ванную комнату с ним не ходил, так как для Тома это было слишком, а Джерри не хотелось, чтобы он снова забивал на личную гигиену, а тем более не мог сходить в туалет.
Так прошёл весь день. Поздним вечером Том в очередной раз пришёл на кухню, за вторым ужином. Джерри зашёл следом через паузу в пять секунд.
Том знал, что чудовище стоит за спиной, пусть не близко, чувствовал это, это стало привычным за какие-то девять часов – неважно, он просто знал. Достав уже блюдо, которое хотел разогреть, резковато закрыл дверцу холодильника, выдавая этим свою нервозность, кроющуюся за напускным, тщательно демонстрируемым единственному зрителю, а заодно себе равнодушием. Обернулся волком и, увидев, что кошмар снова рядом, взорвался: