Том пребывал в полуотрешённом состоянии, сам старался уйти в него, чтобы не думать, не чувствовать, воспринимать всё через плёнку. Но получалось так себе. Только внешне удавалось уйти в прострацию, а внутри продолжало твориться, трепыхаться что-то, что и сам не мог разобрать и не пытался этого сделать. Словно поставил жизнь на паузу, потому всё потом, а сейчас – сейчас ничего.
Том очень пытался в это верить. И хоть душе не находилось места, но действовал он в соответствии с паузой, а точнее – бездействовал, совсем ничего не предпринимал, не придумывал ничего нового и вообще не обдумывал хоть сколько-нибудь развёрнуто сложившуюся ужасную ситуацию, своё положение и состояние и перспективы. Жил так, как будто Джерри просто не особо приятный ему гость, с которым вынужден делить жилплощадь, а не то и тот, кем он являлся на самом деле.
Иллюзия спокойствия и равновесия, по ощущениям примерно как петля на шее.
Джерри со своей стороны поддерживал негласную передышку. Тоже по факту ничего не предпринимал и не заговаривал ни о чём важном, давая Тому время, раз тот хотя бы успокоился, а вернее усмирился.
Ему нравилось то, что Том перестал доставлять хлопоты и иной раз даже не отмалчивался, а внешне спокойно реагировал на его нейтральные реплики. Но ключевое слово здесь – внешне. Джерри и видел, и чувствовал, что это совсем не так, что Том по-прежнему ощущает себя в клетке с тигром, только теперь не ищет из неё выхода. Но это только пока. Увы, Джерри не сомневался, что их как бы перемирие не продлится долго, рано или поздно Том освоится в теперешнем положении дел, ему станет в нём слишком тесно, и он взбрыкнёт.
И Джерри не знал, чего в этом случае ожидать от Тома, какого этюда. Да, не было ничего такого, что могло слишком сильно, непоправимо навредить, и от чего бы он не смог остановить его, но всё же ему не нравилось неведение. Проблема была в том, что Джерри знал Тома, чувствовал его, но он не всегда мог предугадать наперёд, чего от того ожидать. Бывали случаи, когда Том действовал не в соответствии с любой из характерных ему тактик и принимал решение в одно мгновение, совсем не обдумывая ничего предварительно, в таких ситуациях Джерри был бессилен, провидцем он не был.
Успокаивало одно – Том вряд ли решится вновь обратить внимание в сторону Шулеймана и попытаться связаться с ним. Хотя и это – не факт, опять же – Том был совершенно хаотичен в принятии своих решений.
Каким же Том был сложным…
Джерри удивляло то, что и он пришёл к этой мысли, он – тот, кто знает Тома до каждой чёрточки души, кто любит его без меры и заранее понимал и принимал безоговорочно все его острые углы и недостатки, иной раз не знал, что делать.
Конечно, немалую, решающую даже роль играло отношение Тома к нему, но всё же Джерри не думал, что это может быть настолько сложно. Иногда безголового дикого Котёнка хотелось просто прибить, взять за шкирку и встряхнуть хорошенько, чтобы открыл глаза и уши и начал думать.
Но, увы и ах, насилие могло поставить точку в их и без того совсем не таких, как хотелось бы, отношениях. Конечно, Том в таком случае послушается, он не выносит боль и физическое подавление, но это не будет тем взаимодействием, к которому Джерри стремился. Давить Тома необходимо аккуратно и дозировано.
Том заново привыкал к присутствию Джерри, к тому новому и полному, что осознал совсем недавно. И заново отвыкал от Оскара, боролся с мыслями о нём, с необходимостью в нём, которая в свете того, что видел в нём спасение, и того, что тот был под запретом, приобрела более тяжёлую форму, трансформировалась в некий лишь изредка стихающий вибрирующий, толкающийся зуд в груди, от которого даже аппетит пропадал.
Прошёл ещё один день, наступил новый, двадцать первый. Кошмар длился уже ровно три недели, почти целый месяц. Том не видел ни малейшего намёка, ни шанса на спасение или избавление, не думал, что через месяц или какой угодно другой срок всё закончится само собой, но отчего-то не считал, что это продлится долго, просто не видел этого. Словно уже было начертано, что будущего нет, и всё оборвётся, например, через три месяца.