- А помнишь, как ты увидел по телевизору фортепианный концерт и загорелся идеей научиться играть? Это не продлилось долго, поскольку Феликс сразу сказал «нет» и пресёк твоё устремление, а попробовать у тебя не было возможности. Как ты и знаешь, и видел и слышал, я играю. Некоторые говорят, что я делаю это виртуозно.
Том дёрнул пальцами опущенной вдоль тела руки, бессознательно повторяя то движение, которое проделывал в детстве, перебирая пальцами по столу в своей комнате и представляя, что играет на пианино. Не помнил, не всплыло воспоминание-картинка, но верил. Уже верил всему.
Слушал Джерри и молчал. Его голос словно вогнал в некий транс и слова достигали самой сердцевины, трогали там – как мягкие, умелые ладони, будили, вынимали и показывали глазам, самой душе.
- …Его сын был флегматиком, и он растил тебя таким же: спокойным, уравновешенным, тихим и непроблемным мальчиком. Ты и сам о себе так думаешь, привык думать. Но ты явная смесь холерика и меланхолика. Это – твой истинный темперамент, то единственное, что не передалось мне, я как раз флегматик. Потому не передалось, что в тебе подлинный темперамент не удалось задавить полностью, это невозможно. Он всё равно проявляется: в том, как ты взрываешься, в твоей склонности к унынию, отходчивости…
Тома не держали ноги, но он почему-то продолжал стоять, и слёзы уже не лились. Он был полностью во власти льющейся в уши, окутывающей речи.
- …Я был в тебе с самого начала, формировался, а после известных событий, с которыми ты был не в силах справиться, психика призвала меня в помощь: полностью отделила от тебя и позволила выйти наружу. Таким образом, - вновь подытожил Джерри, - мы не части целого, мы – одно целое, разделённое надвое, но всё равно остающееся таковым, один человек в двух разных вариантах. Потому тело и жизнь принадлежат нам обоим, и нет большой разницы, чьё сознание останется в итоге. Важно то – что это сознание сможет дать телу, и чтобы сросся раскол. Подумай над этим, Том: стоит ли противостоять мне, если я борюсь за наше благо?
Джерри впервые за время своего монолога заглянул Тому в глаза и, продлив этот контакт пару мгновений и ничего более не сказав, вышел.
Том остался опустошённый, беззащитно, предельно раскрытый, разобранный – как пациент на столе хирурга, которого вскрыли от горла до паха, а зашивать не стали. Хоть своими руками всё собирай и запихивай обратно и пытайся снова собрать костяную клетку, но на это не было сил. Не было мыслей – внятных, отдельных, сплошной поток ватного тумана.
Сел на край кровати, всё тем же невидящим взглядом глядя непонятно куда. Он поверил всему, понимал, но одновременно с этим не верил, не мог поверить. Механизм отрицания снова проснулся и начинал молотить, разгоняя туман оглушения правдой, истиной, и из него выплыли самые жуткие, главные слова: «Выход один – убить их».
Снова подрагивали веки, словно хотел моргнуть, но не мог сомкнуть их полностью. Нет, страшно не было – нет такого слова, каким можно ёмко описать его чувства в данный момент, его состояние. Это даже не отчаяние – это нечто на несколько уровней выше, более полное, глухое.
В голове проплывали отрывки прошедшего разговора и снова и снова упирались в то самое – смерть. Смерть двуликую, вариативную, но от того ещё более пугающую и непонятную: отдай жизнь, отними жизни…
Нет, с таким безумием ему точно не справиться. Только если прописаться в больнице и жить под щитом сильнодействующих, отупляющих препаратов, чтобы чудовище к нему не пробилось. До самого конца.
От этой мысли, от того, что живо представил себе эту жизнь – целую жизнь в больнице, в горле встал режущий ком. Он не хочет такой жизни, не хочет не-жизни в больничных застенках без надежды и просвета, с собственным пониманием и принятием: «Я отсюда не выйду», навсегда, на личную вечность. Он же так и не успел пожить.
Но и так он не мог, это оказалось слишком тяжело, мучительно и прогрессировало. Не был уверен, сколько ещё продержится. А за предполагаемым сломом в будущем не было ответа на вопрос «что дальше?», за ним простиралась пустота неизвестности и толика понимания: «Я проиграю, потеряю свою жизнь».
Том склонился вперёд и уронил лицо в ладони.
Джерри пришёл к нему снова, когда Том уже был в постели и засыпал. Лёг сзади, близко, касаясь, и зашептал над ухом:
- А знаешь, Том, я ведь не обманул тебя в самом начале, я действительно отношусь к тебе как к своему младшему брату-близнецу. И ввиду того, что я тебе осветил сегодня, это очень верно – ты младший по отношению ко мне.