Но, взяв себя в руки, Джерри с холодным пренебрежением сказал ему:
- Да уж. Как же сильно ты хочешь от меня избавиться, хотя бы на словах.
Том сверкнул на него глазами, в которых явственно читалось: «Да, хочу».
И да, он хотел – хотя бы так, на словах, взять верх и похоронить свой ненавистный кошмар, потому что ничего больше не мог. Но в этом бессмысленном по сути, малодушном жесте он ощущал свою победу. И испытывал незнакомое прежде, злорадное удовольствие и удовлетворение, не думая о том, что боль этим он причиняет и другому человеку, невиновному, не замечая того, что отражается в её голубых глазах и на лице.
Вот это и было для Джерри хуже всего, так, что что-то внутри оборвалось и скукоживалось. Том своей мелочной местью причинял боль не только ему, он убил его – для неё.
- Как? – тем же севшим голосом спросила Кристина, растерянно, абсолютно потерянно и ещё не до конца веря скользя взглядом по лицу Тома. – Когда?
Джерри не желал, всем естеством не желал участвовать в этом спектакле, в собственных похоронах, но, скрепя сердце, как и всегда, выручил Тома, подсказал:
- Не раньше второй половины января.
- В марте, - ответил Том Кристине.
Она закрыла ладонями лицо и опустилась на низкую тумбу для сидения. Не плакала, не дышала и почти не чувствовала, потому что не верила. Сердце глухо, практически бесшумно и неощутимо ухало, толкая кровь. Что-то внутри оборвалось, рухнуло вниз, и мир остановился.
- Как это произошло? – спросила, отняв руки от лица и подняв голову.
- Несчастный случай. Напился и заснул в ванной, утонул.
- Мог бы и поблагороднее мне смерть придумать, - Джерри посмотрел на Тома.
«Не заслуживаешь», - в мыслях ответил Том, так и не смотря на него, вздёрнув подбородок от той пьянящей безнаказанной силы, какую сейчас ощущал.
Кто бы мог подумать, что нежный и добрый мальчик способен с такой хладнокровной жестокостью бить, упиваясь собственной властью в сложившейся ситуации. Джерри догадывался, что и у Тома внутри спят достаточно демонов, они есть у всех и у них они были общими, но он не думал, что они проявятся столь негаданно и неуместно и в столь уродливой форме.
Его самого в самых разных смыслах называли сукой. Но и Том оказался самой настоящей сукой, иного слова Джерри подобрать не мог, только оно сейчас всплывало в голове, глядя на него, на то, что он творит.
Кристина побледнела: и от ужасной нелепости смерти, и от того, что он, Том, - казалось бы, самый близкий человек, так спокойно и безучастно, даже словно с неким пренебрежением говорит о смерти родного брата. Ощущала, будто падает, несмотря на то, что сидела.
- Это произошло здесь? – спросила, непроизвольно посмотрев за спину Тому, где находились обе ванные комнаты.
- Нет, это произошло в отеле.
Кристина потёрла лицо, не заботясь о сохранности лёгкого макияжа, и зажала ладонью рот, снова опустив голову, смотря куда-то в сторону. Она не верила, не могла поверить, и в этом была ещё большая трагичность. Почему у них всё так?
Тогда в школе, когда она уже призналась себе в своих чувствах, но не успела признаться ему, всё думала, что успеется, что, может, и не надо, Джерри вдруг исчез, исчез бесследно и на долгие годы. Потом эта встреча у подножия Эйфелевой башни – точно чудо! Десять счастливых, волшебных дней, проведенных вместе, здесь, в этой квартире, скомканное расставание и надежда на то, что они больше не потеряются, что всё ещё будет – потом, когда всё будет проще и уместнее.
Все эти месяцы, целых полгода, они жила этой надеждой, этой верой, этими чувствами, обещающими счастье не сейчас, но когда-нибудь точно. А оказалось, что ничего уже и нет, всё мертво, в самом неумолимом, страшном смысле мертво. На протяжении последних месяцев его уже не было, просто не было в живых, а она не знала, любила, мечтала, ждала…
Вот так просто – был человек, и нету, а ты считаешь его живым, а ты его любишь и думаешь, что он вернётся или ты вернёшься, и всё ещё будет. А нет, не будет. Нет человека. Точка.
Почему он? Почему они? Почему так?!
За всё время они были вместе так мало, что это несерьёзно, это можно не брать в расчёт. Но отчего-то было такое чувство, что потеряла кого-то настолько важного, что целый мир опустел и всё утратило смысл. Того, кто никогда тебе и не принадлежал, но кто был впаян в мышечную сердечную ткань, и, кажется, это даже было взаимно.