Джерри только пожал плечами и двинулся к нему. В этот раз Том сразу среагировал, понимая, чем грозит его приближение и прикосновение, сработал наученный всего двумя пробами, вымученный рефлекс. Одно прикосновение – и его пронзит.
Он отшатнулся от чудовища, взмахнул руками, уворачиваясь от протянутой к нему руки.
- Не трогай меня! Не трогай меня! – закричал надрывно, пронзительно, требуя, но, по сути, умоляя. Снова начал дрожать и обхватил себя руками, закрываясь, пытаясь загородиться.
Джерри вновь шагнул к нему. Том снова отшатнулся, ощутимо притёршись боком о стену.
- Не трогай меня! Не прикасайся ко мне! – замыкало, по щекам вновь хлынули слёзы. – Не смей! Не трогай меня! Не трогай… - согнулся, голос сорвался.
Том опустился на корточки, так и обнимая себя, уткнувшись лицом в колени и сотрясаясь от новой волны рыданий. Джерри стоял на расстоянии двух с половиной шагов и безучастно наблюдал. Мало кто знает, ещё меньше принимают, но в этом и проявляется высшая любовь – в способности причинить боль во благо. Любовь и немного, совсем немного мести. Но, впрочем, месть ничего не меняла и не привнесла, она лишь помогла решиться причинить эту боль.
Через несколько минут, когда всхлипы Тома стали значительно тише, и он начал успокаиваться, Джерри сказал:
- Даю тебе передышку. Но ты дашь мне ответ, - и оставил Тома одного.
За три оставшиеся до сна часа Тома отпустило, хотя и не полностью, тяжёлый, очень тяжёлый осадок остался. Джерри пришёл к нему, когда Том уже спал, привычно замотавшись в одеяло почти до горла, несмотря на лето, и подогнув ноги. Присел на край кровати, смотря на его расслабленное лицо, наполовину скрытое в подушке, на растрёпанные, всё больше теряющие модельную форму каштановые волосы. Невесомо поправил пару особенно непослушных прядок.
- Прости меня… - прошептал Джерри, кладя ладонь ему на голову.
Том не проснулся от этого прикосновения, не шелохнулся, продолжая беззвучно, мерно дышать. Но спать спокойно ему оставалось совсем недолго.
Глава 29
Глава 29
Тихий ужас раздирает в клочья,
Ничто не устоит перед этой ночью.
Быть честным до конца с самим собой
Так страшно, но это выбор твой.
Atakama, Выбор твой©
Незрима та грань, что отделяет мирный сон-небытиё от кошмара. Взорвалось ночное умиротворение, взорвалось сознание, раскололось, словно орех, раскрылось, принимая ударную волну и выпуская наружу всё то, что таилось в самой глуби, надёжно удерживаемо до сего момента и изолированное.
Черепную коробку затопило лавиной звуков, красок, ощущений, и из неё вырвалось первое оформленное, неумолимо правдивое до каждой детали воспоминание, затапливая собой всё, отменяя реальность по ту сторону сна.
Глухой, окутывающий сырым холодом подвал – тот самый подвал, его персональный склеп. Он сидит, привалившись спиной к стене, с задранной кверху, вывернутой немного левой рукой, не ощущая ни неудобства, ни ноюще-болезненного онемения конечности. Ждёт. Просто ждёт, отсутствующим взглядом смотря в голый каменный пол, что местами в чёрных, уже совсем не похожих на кровь пятнах его крови. Ему ничего не остаётся, кроме как ждать, когда Они придут.
Мучит жажда. Господи, как же хочется пить. Пересохло не только во рту, а, кажется, до самого желудка.
Щелчок замка, низкий гул тяжёлой двери. Пришли. В руках одного бутылочка воды, маленькая, но столь желанная и необходимая. Господи, как же хочется пить… Но воду нужно заслужить.
Том смотрит на них и молчит в ответ на все реплики, обращённые и ему, и друг другу, не понимая половины сказанного. В ушах гудит.
Чужие руки тянут наверх и переворачивают. Том, стоя на коленях, сам упирается ладонями в пол. Чужие ладони на бёдрах, крепко держат. Почти не больно… Нет, больно, очень больно!
Том до крови закусил губу и зажмурился, непроизвольно сжимаясь, насколько повреждённые мышцы вообще способны на это. Толчок, толчок, толчок… Голоса словно издалека. Сознание плывёт, утягивает в темноту. Темнота, спасительная темнота, в которой нет ничего, нет ощущений.