Но отчего-то не отключился полностью и бесповоротно, чего так хотелось – что угодно, только бы это закончилось. Кто-то с ноги бьёт в бок, кто-то, нежнее, по лицу, приводя в чувства.
Том измученно открыл глаза, видя перед собой сидящего на корточках Шейха, рядом ругается кудрявый. Его снова переворачивают, возвращают в нужную позу.
- Нет, не надо, прошу… Нет! – вместе с резким, одним движением и до упора проникновением голос сорвался в надтреснутый крик и стих.
Толчок, толчок, толчок… Один насильник, второй, третий… Откуда только берутся слёзы? Больно, как же больно!
Воду заслужил, только уже было не до неё – слишком мерзко, слишком больно. Горло сдавило истерикой удушающей, почти немой, сводящей гортань истерикой, выжимая оставшуюся влагу из организма. Том жался к холодной стене, перебирая босыми ступнями по полу, словно пытаясь – дальше, дальше от них, закрывался руками и коленями, постоянно перемещая трусящиеся руки. Снова не слышал, что ему говорят.
Удар. Успокоился.
И только когда его оставили в одиночестве, заперев снаружи, когда воцарилась темнота, Том, вцепившись пальцами в цепь, отчаянно, надрывно, скрипуче закричал, настолько громко, насколько мог. Не звал на помощь, не клял своих истязателей, просто кричал.
Дверь открылась, торопливые шаги по лестнице, достаточно широкий, дергано бегущий по полу луч фонаря во тьме – свет не зажгли.
- Заткнись! – рявкнул кудрявый и с отмаха ударил мыском ботинка ему под правые рёбра.
- Что тут у вас? – спросил голубоглазый, также зайдя в подвал и включив свет.
- Да ноет! Бесит, сука! – ответив другу, кудрявый повернулся обратно к Тому и снова ударил, в живот.
- Полегче, - голубоглазый подошёл к нему и придержал; остальные тоже спустились. – А то окочурится раньше времени.
Том сидел, скрючившись, завалившись на бок, насколько позволяли оковы, и даже дышать не мог от побоев, наслоивших новую, другую боль на и так никогда не стихающую полностью боль, разливших огонь в брюшной полости. От резкого рывка, когда упал от первого удара, металл врезался в израненное запястье, и по руке поползли капли свежей крови.
Пока товарищи спорили, Азиат задумчиво разглядывал Тома и, почесав нос, сказал:
- Я, наверное, останусь.
Голубоглазый расплылся в понимающей улыбке и потрепал Тома по волосам, после чего произнёс:
- Мы потом тоже ещё зайдём. А пока – по пиву? – окинул взглядом двух других товарищей.
Том слышал, Том всё слышал и понимал: сейчас снова будут насиловать. Когда с ним остался только Азиат и неспешно направился к нему, Том, так и сидя с закрытыми глазами, уронив голову, хотел попросить, чтобы тот его убил. Просто убил, как угодно, он больше не мог этого выносить. Но не смог вымолвить эти слова, поскольку на самом деле не хотел умирать, несмотря ни на что, непонятно как, но внутри ещё теплилось, билось желание жить – выжить. И не было смысла просить, сколько молил, но его никто не слушал.
Азиат ограничился одним заходом и после того оставил его в темноте. Том снова сидел, привалившись к стене, отсутствующим взглядом глядя во тьму, и слушал едва-едва-едва доносящиеся до него звуки чужого шумного веселья. Знал – это ещё не конец, будет ещё.
Разогревшись спиртным, мужчины вернулись. Окончательно оставили Тома только около двух ночи, всё же немного напоив перед тем.
Подвал вновь погрузился в кромешную темноту.
Том словно со стороны слышал свой истошный крик, не во сне – наяву, но он не помог проснуться. А это был всего лишь один эпизод, один день, и они сменяли друг друга, тянулись, продолжались…
В изменённом времени день ада проносился за минуты, но кошмар тянулся бесконечно, оживал и окутывал в уродливо исконном виде, в том виде, в каком был пережит, без малейшего смягчения. Звуки и полное отсутствие звуков. Вкусы – крови, спермы, желчи. Запах сырости, прогнившего матраса, гниющих ран, мочи, стухших – своей крови и чужого семени. Ощущения ломоты в мышцах и суставах, животных жажды и голода, отвратительной влажности сзади и не проходящей, разной боли.