Так невозможно ярко, живо, концентрировано.
Джерри имел в своём распоряжении две независимые памяти о тех жутких событиях длиною почти в месяц. Собственную память – переработанную, побеждённую. И память Тома – свежую, нетронутую, законсервированную в том жутко первозданном виде, в каком она существовала в его голове на тот момент, когда его сознание сдалось, угасло, и он впал в диссоциативную кому, из которой не смог выйти.
Вторую память Джерри Тому и открыл.
Том метался по кровати, но вырваться из кошмара не мог. Оживший, вырвавшийся на свободу ад обвил, утянул в чёрную пучину, утопил, разворачиваясь в голове, проникая в каждую клеточку тела и души болью, ужасом, отчаянием. Продолжался и продолжался, то сворачиваясь в спираль, пестря калейдоскопом отдельными кадрами, то вновь разворачиваясь в хронологическую неумолимую прямую, в которой единственная точка отсчёта времени – момент, когда открывается и закрывается тяжёлая подвальная дверь, пока она не закрылась насовсем.
Кровь, боль. Кровь, боль. Кровь, боль, темнота. Кровь, боль, темнота. Боль, боль, боль!... Темнота… Безысходность…
«Нет, не надо! Прошу вас, не надо!».
«Я умираю…».
«Я не хочу умирать…».
«Мне уже всё равно…».
Том проснулся слишком резко, подскочил в сидячее положение, ошалело мечась глазами, не понимая, где он, что он и каков. Сердце долбило где-то в солнечном сплетении, по вискам стекал холодный пот, и им же была пропитана одежда, в которой лёг спать, постель была сбита в хлам.
Дыхание не переводилось, холодные пальцы онемели, ступни тоже были ледяными, ощущал это и так, не проверяя. Только через несколько минут, проморгавшись не менее трёх сотен раз, Том начал осознавать реальность, сообразил, что ему уже не четырнадцать, он находится в своей квартире в Париже – квартире, доставшейся от чудовища…
С трудом выпутав плохо слушающиеся ноги из одеяла, Том встал с кровати. Ночной кошмар развеялся, не заслонял реальность, но остался с ним тем, чем он и был на самом деле - памятью, вплёлся в структуру сознания и затаился там, преломляя мир через свою призму, растёкся по телу, засел в нём слабыми, скорее неосознаваемыми фантомными ощущениями, болями. Особенно в нижней части тела засел.
Том ступал осторожно, как будто в самом деле ощущал ту боль, как будто тело только-только пережило жестокое надругательство, и, хоть понимал, что – нет, сейчас ему не больно, не мог переключиться, оправиться, отмахнуться.
От этого состояния хотелось ещё раз проснуться, но понимал, он – не спит. Не. Спит. Но что происходит? Почему так страшно, так холодно, так непонятно?
«Даю тебе передышку, - всплыли в голове слова Джерри, сказанные им перед уходом, после чего Том его больше не видел. – Но ты дашь мне ответ».
Том обернулся, ища его взглядом, но его не было видно, не пришёл.
Путь до ванной комнаты был долог, и в ней при закрытой двери вдруг стало так страшно, что, едва успев справиться у унитаза, выскочил в коридор. Казалось, что задыхается, что прямо сейчас умрёт там – в помещении без окон.
«Внутренности выпадут кровавым месивом» - всплыла в голове собственная холодящая кровь мысль, и Том схватился за низ живота, комкая и без того помятую футболку, словно пытаясь поддержать всё то, что внутри.
Абсурдно. Но ужас сильнее разума.
«Этого нет… Это не по-настоящему. Это было давно», - Том зажмурился и заставил себя опустить руку.
На кухне никак не мог налить воду в стакан, так тряслись руки, и, когда всё же попил, разбил стакан, выронил. Стекляшка разбилась вдребезги от удара о голый пол, испугав слишком резким звоном в тишине, и один отскочивший осколок оцарапал ступню до крови, и от вида крови накрыло, прошибло удушливым, пустынным жаром, переходящим в стыло-сырой холод.
Том закрыл ладонями лицо, пытаясь бороться, и сразу же проиграв, тихо, без слёз всхлипывал, скорее, с трудом, прерывисто дышал. Отняв руки от лица, нагнулся, коснулся пораненной ноги, размазывая кончиками пальцев выступившую алую жидкость по коже. Была мысль – нужно обработать, но так же и ушла, поскольку за аптечкой нужно было идти куда-то, в ванную.
Оторвав бумажное полотенце, Том сел прямо на пол рядом с осколками и зажал ранку. К горлу подкатывал ком слёз, диафрагма подрагивала. Потому что он один, потому что ему больно, пусть боль от такого незначительного пореза совсем ничтожна.