Сжав бумажку в кулаке, Том, зажмурившись, уткнулся лбом в колено.
- Папа, за что мне это?..
Уже не приходила мысль напиться, чтобы отпустило, или позвонить кому-то, он был полностью сломлен, раздавлен. Том шарахался каждого звука, в том числе тех, которые ему только казались, и собственной тени. В ванную заходил лишь по острой естественной необходимости, оставляя дверь открытой настежь, а о душе и мысли не было. Забыл про еду – пищеварительная система словно отказала, не было ни малейшего проблеска аппетита, как бывает после продолжительного голодания, только воду пил. Чувствовал себя глубоко отравленным, отравленным кошмаром прошлого, который убил настоящее, в одночасье превратил какую-никакую, но всё-таки жизнь в существование, а существование в ад.
Всё то, что было прежде, с того момента, как очнулся в центре, показалось пустяком, спокойной и нормальной жизнью, раем.
На удивление, Джерри не испытывал к нему ни жалости, ни каких-либо подобных чувств: Том страдал, ломался и выгорал, но он сам в этом виноват, он сам выбрал это своим патологическим упрямством и твердолобостью.
К вечеру Том словил себя на том, что ищет взглядом Джерри – не смотрит, где тот, рядом ли, как это было обычно, а именно ищет. Но того не было ни видно, ни слышно, и совсем не было ощущения его присутствия.
С приходом темноты стало ещё хуже. Том, заламывая руки, смотрел, как за окнами сгущается тьма, и особенно остро, непреодолимо ощущал, что он один, совсем один, и никто не придёт. А если кто-то всё же придёт… Том не мог представить, что будет в таком случае. Потерял себя в перманентной, тихой агонии.
А потом вдруг проснулся аппетит – сначала вполне обычный, но по мере принятия пищи ставший животным, неуёмным настолько, что дело закончилось рвотой. Том осел на пол около кухонной раковины, в которую вывернуло, и долго сидел так, не утирая сначала рефлекторных, а после новых и новых слёз, которые только ещё больше выжимали измученные душу и сознание и не приносили облегчения, освобождения от затмившей всё, овладевшей им муки.
Вторая попытка поесть, предпринятая в половине одиннадцатого, увенчалась успехом – Том смог остановиться и сразу сбежал с кухни, чтобы не видеть искушения. Но ещё долго одолевали навязчивые, мучительные мысли о еде.
Одна надежда теплилась – что сон принесёт покой и забвение. Но, когда заснул, кошмар вернулся во всех своих жутко уродливых, невыносимых красках и живости. Том снова кричал во сне, метался по кровати и к утру свалился с неё, да как неудачно – лицом об пол, сильно ушиб скулу и разбил губу. Но от удара и боли проснулся, сел, прислонившись спиной к прикроватной тумбочке. Как и прошлым утром, ощущал, как загнано колотится сердце, и плохо ощущал реальность, хотя прекрасно видел спальню, всю мебель, проём открытой двери и рассветное марево за незашторенным окном.
Больно. Больно. Страшно.
«Джерри, вернись…», - сама собой, неосмысленно родилась просьба в не до конца проснувшемся, воспалённом агонией кошмара сознании.
Как по щелчку пальцев, по прошествии пары секунд на пороге появилась до оторопи знакомая белокурая фигура. Джерри сложил руки на груди и вопросительно приподнял брови, показывая: слушаю.
- Зачем ты это делаешь? – только и смог спросить Том надорванным голосом.
- Я ничего не делаю. Ты же сам хотел жить без моего вмешательства. Я же тебе не нужен. Или всё-таки нужен? – Джерри выгнул бровь, выжидающе смотря на него.
Том не ответил, лишь губы и жилы на шее дрогнули. Подождав немного, Джерри сказал:
- Что ж, думай дальше. У нас есть время, - развернулся и скрылся в коридоре.
Том уткнулся лицом в край постели и надрывно, на исходе сил и пределе души закричал, как кричал когда-то в подвале, а после горько расплакался.
Новый день ничем не отличался от предыдущего, и третья ночь стала таким же агоническим адом. В реальности не было спасения от кошмарных снов и во сне не было спасения от реальности. Тупик.
А на третий день в дверь позвонили. Открыв и увидев Шулеймана, Том даже не удивился, не было сил удивляться.
- Я передумал, - без приветствий сообщил тот. – Нельзя тебя оставлять одного, тем более в таком важном и непростом деле, как разбирательство в своей жизни.