Зайдя в свою палату, Том сел на край кровати и огляделся. Замкнутое пространство. Но наличие большого окна и обилие света не позволяли впасть в панику. И в целом палата выглядела превосходно и даже уютно и совсем не отдавала больницей. Только он знал, что это больница, клиника для душевнобольных.
В этом была невероятная ирония: некогда сбежал из дома и отказался от семьи, когда его хотели сдать в больницу, так пугала эта перспектива, а теперь добровольно сдался в неё. И было, хотя и горько где-то глубоко внутри, в общем-то, всё равно.
Пусть он останется здесь навсегда, пусть никто не придёт – на Оскара не рассчитывал в этом плане, помнил, как было в прошлый раз, а никого другого у него не было. Пусть. Другого выхода и избавления он просто не видел.
Его место в клинике, потому что не может он жить нормально в реальном мире и уже не хочет – сдался, сломался. Страшно так прожить всю жизнь, но куда страшнее то, как жил последние два дня. А здесь безопасно, вокруг люди, знающие, что делать, и много помогающих лекарств.
Глава 30
Глава 30
Переворачиваются страницы,
Сказка моя продолжается.
У боли нет границы,
Тебе уже это нравится.
Больше не плачешь, и не дрожишь,
Больше не удивляешься.
Смотришь в картинки и молчишь,
Скоро совсем в них провалишься.
Ты теперь кукла в чужих руках,
Пусты твои очи.
И уже не на что тут смотреть,
Просто спокойной ночи…
Atakama, Колыбельная©
Доктор Розали Маус, отодвинув историю болезни, облокотилась на стол и, обхватив голову руками, потёрла виски. В последние дни её мучила головная боль, и виной тому был новый, вверенный ей лично главным пациент. Проблемы с Томом начались с самого начала.
Тома не стали мучить расспросами – предоставленной привезшим его Шулейманом информации было более чем достаточно, чтобы составить картину проблемы и выстроить тактику лечения. Начать лечение было решено с купирования острого состояния, в котором Том находился, то есть с курса успокоительных и стабилизирующих препаратов.
Как казалось, ничего не предвещало беды. Том, хоть и смотрел волчонком и молчал в ответ на обращения к себе, но руку для инъекции дал без долгих уговоров. Спокойно сидел, пока вкалывали лекарство, наблюдая за тем, как раствор исчезает под кожей. А через минут пять, как раз когда должно было начаться действие препарата, Том впал в состояние подобное глубокому опьянению. Покраснел, хватался за голову и лицо, хватал ртом воздух, будто вдруг стало жутко жарко и тяжело дышать, ёрзал по кровати, словно для него она качалась, и ни на чём не фокусировал взгляд, метался им от одной точки окружающего пространства к другой. А следом за тем его вырвало на пол практически чистым желудочным соком и желчью.
Это не было похоже ни на какую известную ей аллергическую реакцию на данный препарат или же побочный эффект. К тому же доктор Маус прекрасно помнила, и у неё это же, со слов Шулеймана, было записано – аллергии на лекарственные препараты – нет. Оставалось загадкой, почему же организм Тома так странно и остро отреагировал на инъекцию, и Розали приняла за ответ то, что, вероятно, реакция обусловлена сторонним фактором/факторами. Но на всякий случай препарат ему сменили и сменили способ приёма – с парентерального на пероральный, более плавный и щадящий по действию активных веществ.
Том без вопросов принял таблетки и запил стаканом воды, всё как надо. Но совсем скоро после приёма ему вновь стало плохо: в этот раз без предшествующего «опьянения», его просто начало рвать всё теми же желчью и желудочным соком вперемешку с только что выпитой водой. Долго и мучительно рвало и не отпускало, даже когда в желудке совсем ничего не осталось, всё скручивало и скручивало.
Состояние Тома, которое изначально она оценила как тяжёлое, но вполне поправимое, всё больше настораживало, даже пугало и ставило в тупик доктора Маус. Потому как все последующие за двумя первыми неудачными попытками дать ему лекарства Тома точно так же выворачивало с такой скоростью, что препарат просто не мог успеть усвоиться. Версию с отравлением она откинула, так как было очевидно, что Тому становится плохо лишь после приёма лекарств, в остальное же время у него не наблюдалось никаких признаков дурноты.