Лекарства меняли в рамках одной группы и сходных, пытаясь найти то, что организм Тома не отторгнет, но все попытки потерпели фиаско. Мадам Маус решила вернуть парентеральную форму введения, чтобы препарат не вышел с рвотными массами, но результат оказался не просто нулевым, а пугающим, опасным и таким же необъяснимым, как и всё до того.
После инъекции Тома снова начало рвать, а вдобавок начало нешуточно колотить, и без каких-либо очевидных причин сильно-сильно обливался потом. Его словно лихорадка охватила, что продлилось с полчаса. Такое состояние, помимо прочего, было опасно обезвоживанием, поскольку Том, напуганный тем, что его столько раз мучительно выворачивало, перестал не только есть, но и пить, а и за один раз жидкости он потерял много. Сразу после приступа Тому принесли капельницу со спецраствором, но поставить её оказалось непросто: Том кричал, брыкался, не давался и вырвал иглу из руки, когда её всё же изловчились ввести. Поставить капельницу удалось лишь через три часа, когда Том, и выбившись из сил, и успокоившись, лежал, свернувшись калачиком, и только тихо всхлипывал, отчего так жалобно, неровно подрагивали худенькие плечи. Негативной реакции на спецраствор не последовало, но, когда назавтра этим же способом, через капельницу, Тому попробовали дать лекарство, реакция была другой, всё повторилось: рвота, лихорадка, потом – слёзы, истерика, поскольку ему и так было мучительно, невыносимо плохо, а тут ещё и это.
Состояние Тома и так было печальным: он не разговаривал, сидел и смотрел в одну точку или лежал, подогнув ноги и поджав руки к сердцу, а когда смотрел на неё, мадам Маус, или на других приходящих к нему медицинских работников, взгляд у него был или отрешённый, совершенно бессмысленный, до сравнения с мертвецом, или полный такой боли, что пронимало всех. Он очень много плакал, ничем не интересовался и вообще не проявлял никакой активности, кроме того, что изредка и совсем недолго ходил по палате и доходил до туалета, который вместе с ванной был здесь же, в палате, в смежной, тоже весьма устроенной комнате. А к этому добавлялась остро негативная реакция на медикаментозную терапию: её недейственность и невозможность проведения.
И Тому продолжали сниться кошмары, как и дома, он истошно кричал и метался, и попытка помочь ему медикаментозно привела к тому, что в ту ночь он больше не спал: сначала его выворачивало и терзало сопутствующее тяжёлое состояние, а после он рыдал навзрыд от всего этого вместе. Это было в первую ночь его пребывания в клинике. Во вторую ночь, пятую ночь ада для себя, Том пытался вообще не спать, но с учётом того, что и до этого нормально не поспал, и уже которых день был вымучен, всё равно отключился вопреки своему желанию. Спал прерывисто, окунался в кошмар и просыпался, и всё повторялось, и в какой-то момент, в очередной раз рывком вырвавшись в реальность, потерял границу между ею и сном, сознание спуталось, смазалось, сузилось.
Доктор Маус хотела помочь Тому и как каждому пациенту, просто как человеку, совсем ещё молодому парню, которого можно и нужно вернуть к нормальной жизни, и как особо важному пациенту, за которого и спрос будет соответствующим. В последнем сомневаться не приходилось – ведь Тома привёл не кто-нибудь, а Оскар Шулейман, за спиной которого стояла целая империя, дающая ему право требовать и наказывать за неисполнение. Так и главный прозрачно намекнул – всё должно быть в лучшем виде.
Но помочь Тому Розали не могла никак, в первую очередь потому, что не представлялось возможным давать ему необходимые препараты, а без медикаментозной терапии с его состоянием ничего нельзя было поделать. Она не могла понять, почему так происходит, но это происходило снова и снова, организм Тома словно направленно отторгал все лекарства, призванные ему помочь, и коллеги, с которыми она советовалась по поводу этого сложного случая, тоже не находили ответа.
Мадам Маус имела богатый для своих лет опыт научной работы, на котором не останавливалась, и более чем богатую практику, через её руки прошло множество пациентов, но никогда ничего подобного она не встречала ни в теории, ни на практике. Реакция Тома на медикаменты была необъяснима с точки зрения науки. До того необъяснима, что Розали, всю жизнь считавшая, что любую одержимость можно объяснить с точки зрения психиатрия, проводила параллель с одержимостью бесом, и это виделось чуть ли не единственным объяснением происходящего.