Том будто пришёл откуда-то из другого мира, где правят иные законы, и в его случае современная медицина была в самом деле бессильна. Доктор Маус понимала, что это не может быть правдой и что ей просто достался особо сложный, возможно, неизвестный прежде психиатрической науке случай, но от того мысли не исчезали. У неё опускались руки, потому что она, все они не просто не могли помочь Тому – его патологическое состояние усугублялось.
В первый день Том худо-бедно нормально взаимодействовал с нею и другими, несмотря на то, что почти не разговаривал и был сильно подавлен, и адекватно воспринимал реальность. Теперь же он всё больше и больше впадал в глухую прострацию, иной раз переходящую в оглушение, что в клиническом смысле куда опаснее, нежели приступы панического страха и прочие остро-активные состояния. Доктор Маус опасалась того, что он может впасть в диссоциативную кому – с учётом того, что в его анамнезе значилась таковая длиною в четыре месяца, прогноз в таком случае был самым негативным.
И выяснилось неприятным опытным путём, что Том боится не только мужчин, которых к нему, как и было сказано, не посылали, но и женщин: Том ударил медсестру. Та пришла, чтобы переодеть его, поскольку сам он этого не делал. На все обращения и предложения-просьбы сменить одежду самостоятельно Том никак не реагировал, как сидел до этого, отрешённо смотря в покрывало, так и продолжал сидеть. Но, когда медсестричка, расценив его молчание как согласие или, по крайней мере, несопротивление, попробовала снять с него рубашку, он слишком резко включился и шарахнулся от неё, вместе с тем защищаясь. Не специально ударил, просто отмахнулся, но хорошо, что попал по касательной в плечо, а не в лицо, поскольку и так было больно, силу он совсем не рассчитывал. Испуг тем, что его раздевают, перешёл в истерику, которую уже не пытались купировать, и доктору Маус оставалось только наблюдать, слушать и мучиться от собственного изжигающего бессилия.
Три дня – а именно столько Том находился в клинике, слишком мало, чтобы делать достоверные выводы, но пока что ситуация складывалась из рук вон плохо. Лечение ему не помогало, да и не было толком никакого лечения по всё той же необъяснимой причине.
Понятно было, что если она не просто не поможет Тому, а навредит ему, то не сносить ей головы: полетит с работы без права врачевать в будущем, и прощай дело жизни, которое любила, которым мечтала заниматься с юных лет. Это заставляло Розали бояться не только за Тома, но и Тома. Потому что свалился на её голову.
Груз ответственности давил. Непонимание того, что ей делать, вызывало бессонницу.
Отчитываться в своих неудачах, в неудачах всего рабочего состава не хотелось, но Шулейман наказал держать его в курсе состояния Тома и лично дал ей свой номер. Потому доктор Маус, скрепя сердце, позвонила и честно сказала: состояние тяжёлое, ухудшается, лечение не помогает. Изменив своему мнению, что в больничных свиданиях не видит смысла, Оскар поехал в клинику. На месте его встречала мадам Маус, чтобы рассказать обо всём подробнее перед тем, как провести к Тому.
Том сидел на кровати, сложив ноги по-турецки, и невидящим взглядом смотрел вниз. Видел в лечении и заточении в стенах клиники спасение, единственный возможный выход, пусть и такой печальный, но ожидания не оправдались, стало только хуже. Хуже, хуже…
Сколько раз в своей жизни он думал, что это предел, точка, что хуже уже быть не может, и всякий раз ошибался, жизнь всякий раз показывала, что может быть горше, больнее, страшнее, безысходнее. Вот и перед выходом из дома, сгорев в плену отчаяния, Том был уверен, что познал последний круг ада. Но это у дантевского ада девять кругов, у его же ада кругов не счесть, и сейчас, в этих стенах, разворачивался очередной новый, поистине, беспросветно непереносимый. Лечение не помогает, от него только дополнительные муки, а никакой другой надежды на избавление у него не было.
Тома окутала плотная, непроницаемая тьма, безысходная, мертвенная тьма, в которой даже нет мыслей о том, чтобы прекратить свою агонию самым кардинальным способом – вместе с жизнью, на то нет воли. И жизни тоже нет. И веры, и надежды. И спасаться уже не хочется – как когда-то в подвале, когда уже посыпалось сознание.
Не хотел жить. Не хотел умирать. Хотел только, чтобы это закончилось. И чувствовал, чувствовал… В каком бы отрешении он ни был внешне, внутри него продолжалась жизнь, и это было самым страшным, от этого было никуда не деться, не откинуть кошмар даже на минуту.