- Не понимал, что тебе говорят, но всё равно пошёл с ним? Умно.
- Я думал, так надо, я же был на работе.
- Не делай так больше. Конечно, если не хочешь себе приключений на известное многострадальное место.
Том повернул к нему голову, награждая и непонимающим, и задетым взглядом. Оскар увидел это боковым зрением и сказал:
- Знаю-знаю – не хочешь. Но, по-моему, одного негативного опыта вполне достаточно для того, чтобы понять, что не следует садиться в машину к незнакомцам.
- Но с тобой же я поехал когда-то, и всё хорошо, - с долей обиды возразил Том.
«Почти», - добавил про себя, отведя взгляд, вспомнив тот день, когда пришлось согласиться на самое нежеланное и страшащее – провести с ним ночь.
- Меня ты на тот момент знал, - также, но безапелляционно возразил Шулейман.
- Мы были знакомы, но разве я мог знать, что ты не причинишь мне вреда?
- Что-то ты поразительно разговорчив сегодня.
Поняв это как призыв закрыть рот, Том так и сделал, отвернулся к окну и переплёл руки на груди.
- Что, обиделся? – поинтересовался Оскар, скосив к нему глаза. – Я тебя жизни учу, обижаться тут не на что.
- Ты сказал, что тебе не нравится, что я много разговариваю, вот я и молчу.
- Я сказал, что ты активно и связно ведёшь диалог, что для тебя несвойственно.
Том посмотрел на него, снова поняв его посыл не так, и произнёс:
- Это я, - подумал, что Оскар сомневается в том, кто перед ним.
- Вижу, что ты. В противном случае не удивлялся бы.
Подбивало спросить: «А я не могу нормально разговаривать, только Джерри?», но Том промолчал, не хотел никак касаться этой темы, касаться Его. Лучше молчать, он всегда выбирал эту тактику.
Шулейман довёз Тома до дома и поднялся с ним. Только у дверей квартиры Том заметил, что тот несёт сумку с его вещами, которые ему так и не пригодились, но не догадался поблагодарить за это, как не сказал спасибо и за всю остальную помощь, словно воспринимал её как должное. В некотором смысле так и было, Оскар так много раз проявлял о нём заботу, что Том привык к этому и воспринимал как норму. А ещё было не до мыслей об этом, голова была занята тягостной, на данный момент бессловесной, облачной мыслью о том, на что подписался.
И хотя бы для вида не попросил отдать ему поклажу. Молча смотрел, как Оскар достаёт ключи от его квартиры и открывает дверь, толкает её и поворачивает к нему голову с вопросом:
- Чего замер?
Том так же молча переступил порог, и, когда Шулейман сделал то же самое и закрыл за ними дверь, поняв, что тот собирается остаться, попросил:
- Оскар, пожалуйста, не живи со мной.
- Ей-богу, ещё одно подобное высказывание, и я тебя ударю, - ответил тот, сбросив с плеча сумку.
- За что? Я просто попросил.
- Вот именно за это.
Том склонил голову и попробовал объясниться:
- Я не хочу, чтобы ты уходил совсем, но я не хочу, чтобы мы жили вместе.
- Вообще-то, мне и самому неудобно жить с тобой. Но я собираюсь задержаться в Париже, съёмом жилья мне сейчас заниматься лень, а отели я не люблю. Так что до завтрашнего утра я точно с тобой.
- Но завтра ты переедешь?
Шулейман неспешно подошёл, так же поднял руку с раскрытой ладонью; Том не отошёл, не двигаясь, следил за его рукой, хотя и догадывался, что сейчас будет.
Две секунды ничего не происходило, и затем Оскар, загнув все пальцы, кроме указательного, и поучительно поднеся его к лицу Тома, произнёс:
- Прощаю, поскольку ты только что из клиники.
На секунду стало очень неприятно и обидно: это что же, любой может ударить его только потому, что он слабый и не может себя защитить? За этой мыслью пришла другая, подавленность от выделяющего уточнения «ты только что из клиники». А после обе свернулись и ушли без следа.
После этого разговора они разошлись. Том отнёс свои вещи в спальню и пошёл на кухню, чтобы приготовить что-нибудь поесть – сколько дней нормально не ел? Кажется, слишком много, хотя и о предшествующих днях, днях в плену агонии, память будто бы смазалась, была отстранённо-бесчувственной.