Собрав всё, Гарри заглянул к Тому попрощаться и сказал, что, если ему понадобится поговорить, чтобы звонил в любое время. Том только коротко кивнул в ответ.
Под аккомпанемент недвусмысленного громыхания бутылок в пакетах, на что доктор старалась не обращать внимания, поскольку это не её дело, они с Гарри вместе вышли из квартиры.
Оставшись в одиночестве, Том не поел, хотя до сна на лавочке хотелось, только попил воды и ушёл в спальню. Скинул на пол кроссовки, не расшнуровывая их, и, не гася свет, во всём остальном залез в кровать и накрылся одеялом с головой.
Всё, его нет.
Глава 4
Глава 4
Я в одиночество вплетён,
Как в странный и безумный сон,
И памяти больше нет,
Лишь только холодный бред.
Движенья нет, движенья нет,
Движенья нет, движенья нет,
Движенья нет, движенья нет и
(только бред).
Токийский гуль, перевод на русский язык©
Том не обращал внимания на приход нового дня, который знаменовал свет, пробивающийся через закрытые веки, так как одеяло во сне стягивал с головы, натягивал одеяло обратно и отворачивался. Лежал хорьком в спячке в своей норке, в коконе, в котором мир его не найдёт. Нет никакого мира, так в это можно было поверить. И его тоже для мира нет, а значит, не обязательно вставать, что-то делать, думать, чувствовать. Небытиё и есть небытиё, спячка.
Когда не спал, что было редко, в самом деле словно в спячку впал, Том просто лежал с закрытыми глазами, свернувшись клубочком. Или с открытыми лежал, но это почти никогда и только под одеялом, чтобы ничего не видеть. И чтобы мир его не видел. Мира нет. За окном пустота.
Только в туалет вставал и выходил из комнаты, потому что, будучи в сознании, мочиться под себя было перебором. Не то чтобы не хотел потом спать на мокрых простынях, а просто – перебор. Что-то в голове ещё функционировало и щёлкало, не позволяя провалиться в полный анабиоз. Ходил с закрытыми глазами или смотрел под ноги, чтобы не видеть ничего вокруг, не хотел смотреть, и врезался в стены, поскольку шёл привычной дорогой – привычными – дорогой к ближней ванной комнате в апартаментах Шулеймана, той же дорогой в доме своего детства. Оглушённое, полуспящее сознание никак не желало понимать, что он не там.
Заодно выпивал стакан-другой воды и снова прятался в своём коконе. Потом начал ставить на прикроватной тумбочке бутылку, чтобы было меньше поводов вставать, поскольку пить хотелось чаще, чем в туалет. Совсем не ел. Да и не хотел. Зачем организму, которого нет, пища?
В первые сутки спячки так и было. Во вторые – третий голодный день, есть захотелось, но не встал для этого, вместо этого перевернулся на другой бок и вскоре снова заснул.
Несмотря на то, как почти уверенно вещал и даже орал, что это его квартира, у Тома не было в этом совершенно никакой уверенности, он так не считал. Не ждал, что рано или поздно придёт законный владелец этого жилья, где он нашёл себе уголок, но бессознательно чувствовал, что оно не его, чужое.
Не хотелось идти на чужую кухню, открывать чужой холодильник и есть чужую еду. Чужое брать нехорошо.
На третьи сутки, которые казались первыми, поскольку совсем не следил за приходом утра и ночи, а тем более за сменой дат, Том всё же подошёл к холодильнику. Постоял, рассматривая его словно дверь, за которой неизведанное, и нужно сделать выбор: открывать или нет, и открыл, заглядывая внутрь. Набор продуктов был таким же незнакомым, не пересекающимся с ним, как и всё остальное.
Так же стоя около холодильника, поначалу даже не закрыв его, Том поел неприятно холодной пищи и вернулся в постель под надёжное одеяло. В этот же день второй раз сходил поесть и третий, совсем оголодал.
Подумал потом поступить с едой так же, как с водой – сделать в спальне запас, чтобы не вставать и не ходить за ней каждый раз, но не нашлось ничего, что можно было без опасений хранить вне холода – никаких снеков, вредных вкусностей, и что удобно было бы есть в кровати. Потому приходилось выбираться на кухню, где продолжал не подходить к столу и подкреплялся на ногах около серебристого цвета высокого красавца холодильника.