Джерри опёрся ладонями на подоконник и поднял взгляд выше, в небо, щурясь от ещё яркого солнца и думая о том, что если звёзды гаснут, значит, это для чего-то нужно. Сейчас ему больно и тошно, но это не навсегда. И, может, эта боль сыграет добрую службу, вон, Том уже признал его человеком.
«Надеюсь, ты меня простишь и забудешь…», - мысленно обратился к Кристине.
В этот день Том так и не пошёл к Оскару и не звонил ему, а сам Шулейман не приходил и о себе тоже не напоминал. Это было своего рода наказанием самому себе – сидеть в одиночестве и думать о своём поведении и том, что не нужен в этой жизни. Спать Том также лёг в одиночестве в свою постель.
Глава 33
Глава 33
Я решила сейчас,
Что после нас хоть потоп,
Давай смотри на меня,
Я покажу тебе – стоп!
Прошу, ничего пока
Не говори,
Я про себя нажимаю
«Сохранить черновик».
Вельвет, Птицы-канарейки©
Самонаказание Тома продлилось только до утра, так как утром нового дня нагрянул Шулейман и, предварительно отправив его в душ, потащил толком не успевшего проснуться Тома с собой завтракать в новый ресторан с видом на Сену, который порекомендовала ему одна из множества подруг.
Том открыл для себя, что кофе утром это действительно здорово, особенно если такое чувство, что мозг остался на подушке, – вкусный кофе, а не горькая чёрная гадость. И после бодрящего напитка заметил, какой вид за окном – загляденье! И, подперев голову рукой, глазел на эту простую, но завораживающую, умиротворяющую благодаря воде красоту. Жаль только, что мысли нельзя было выключить, чтобы быть только здесь и сейчас, смотреть, наслаждаться пейзажем и едой, разговаривать и не думать о том, что было и что будет потом.
Когда они вернулись домой, Том, хоть Шулейман и не приглашал его, но и не препятствовал этому, зашёл вместе с ним в его квартиру и оставался с ним до тех пор, пока не пришёл Джерри и не сообщил, что им пора возвращаться к вопросу переезда. Повторять дважды не пришлось, Том послушно ушёл к себе и сел за ноутбук.
Тому было донельзя странно убегать от Оскара – повадился проводить время с ним в его квартире, поскольку попросту не знал и не представлял, как выставлять его из своей. Но делал это, поскольку должен, поскольку помнил уговор «я не против, но не весь день проводи с ним», пожалуй, даже чаще сбегал, чем это было нужно. И ни разу не придумал благовидного предлога своего ухода, а просто замолкал за какое-то время до и потихоньку сматывался с опущенной головой, бормоча о том, что ему нужно к себе и чтобы Оскар не приходил, он сам потом придёт. Первые два раза Шулейман пробовал его остановить и добиться от него внятных объяснений, но Том только упрямо твердил о каких-то своих абстрактных делах и ничего больше и всё-таки сбегал. С третьего раза он не тормозил Тома и лишь провожал непонимающим и напряжённым, плохо читаемым взглядом, которого, впрочем, тот не видел, поскольку не оглядывался.
«Должен» - это слово прочно засело в голове, не просто загоняя в рамки, а сковывая стальным корсетом во весь рост, в котором иной раз было не продохнуть. Должен. Том понимал это, другого выхода нет, к тому же Джерри не требовал ничего запредельного или слишком плохого – всего лишь хотел, чтобы он не проводил с Оскаром сутки напролёт и занимался жилищным вопросом. Потому не протестовал, не спорил, вообще рта не открывал, когда Джерри подходил с напоминанием: «Пора», и исполнял указание.
Должен исполнять, поскольку между ними аж двойной уговор, который Том боялся нарушить, особенно ту часть боялся нарушить, которая касалась Оскара.
И тяжёло было быть рядом с Оскаром из-за того соглашения, из-за своей несвободы, которую ощущал всё более тотальной, потому тоже убегал и отгораживался от него – чтобы не быть рядом, а не рядом на самом деле. И, пусть не так мучительно и постоянно, но продолжал испытывать чувство вины перед Джерри, что тоже накладывало свой отпечаток на поведение и толкало много молчать и убегать от привязанности в свой одинокий угол. И вместе с тем в глубине себя Том всё равно не принимал то, что Джерри ему якобы помогает, и злился на него за свою несвободу.
Всё было слишком сложно, многогранно. Том всё больше запутывался в себе, в происходящем и замыкался не по дням, а по часам. Это раздражало Шулеймана, но на его вопросы Том упорно отнекивался: «У меня всё в порядке». Один раз Шулеймана так выбесило меланхоличное партизанство Тома, что он его просто выставил за порог. Сначала Том даже обрадовался этому, потом почувствовал себя дико обиженным, а потом была новая встреча, и их общение продолжалось, как прежде, как будто ничего не было. Оскар никогда не извинялся за свою грубость и не собирался меняться, а Том не ждал извинений и никогда не держал обиду долго.