На пятый день закончилось всё, что можно было съесть так, и встал перед выбором – взять продукты из морозилки и приготовить обед или остаться голодным. Сначала выбрал голод и ничего не трогать, запихнул кусок мяса, с которым в руках размышлял, обратно в ящик и ушёл в спальню.
К вечеру выбор изменился на противоположный, другой единственный, и Том снова выбрался на кухню, где в этот раз нужно было задержаться. И задержался, не торопился сбежать обратно в свой угол, не думал уже о том, что это чужое, и что в любой момент может прийти хозяин-призрак, которого и нет вроде бы, но присутствие которого ощущается, потому что он должен быть, а он тут как мышь какая-то еду ворует.
Микроволновка спасла от многочасового ожидания разморозки мяса, а всё остальное можно было бросить на сковороду и так; оказалось, неплохо натренировался готовить за жизнь с Шулейманом, по крайней мере, ничего не сгорело. Но благополучно забыл выключить плиту. Благо, «умная» жарочная панель автоматически сбрасывала жар, когда с неё снимали посуду, и по прошествии определённого времени также сама отключалась.
В первый раз поел за столом, только смотрел всё время в тарелку, ни взгляда по сторонам, и посуду за собой мыть не стал. После ужина снова удалось надолго заснуть.
На седьмые сутки Том пошёл в душ. Самому стал неприятен запах пота, окутывающий сладко-затхлым облаком. Конечно – днями было уже совсем тепло, отопление работало, что особенно ощущалось при закрытых наглухо окнах, а он был одет в ту же уличную одежду и вдобавок девяносто восемь процентов времени проводил под одеялом. Даже бельё не менял, так как его на нём и не было.
Мылся Том, привычно не смотря на себя, но хорошо прошёлся ладонями по всему телу, чтобы точно отмыться. Выйдя из душевой кабины, не обтёршись, остановился у раковины и, помешкав, протёр ладонью зеркало над нею от конденсата. На него смотрело его взрослое лицо с потухшими глазами. В прошлый раз и не заметил, что черты его вновь немного изменились, а больше в зеркало не смотрел. И сейчас смотреть тоже было неприятно. Потому что там, в отражении, это не он, это чудовище с ненавистным крысиным именем, ломающее и отнимающее его жизнь.
Белая крыса.
Смешно. Могло бы быть. Если бы речь шла о чём-то другом. Не о Нём.
Теперь уже белая крыса. Вон она, в отражении. Спит, а всё равно глядит, жизнь отравляет. Нет, не глядит, потому что глаза-то его, Томины.
Том скользнул взглядом по отвращающим до оторопи светлым локонам, которые растрепались и спутались, не видя расчёски который день, но всё равно не превратились в паклю, оставались шёлковыми, красивыми. Только Том ничего красивого в них не видел, он себя не видел из-за них.
И без оглядки на Джерри смотреть в зеркало тоже было неприятно, потому что всё это чужое, неправильное, женское, смазывающее принадлежность к полу. А Том не хотел быть похожим на девушку, для него это было чем-то, противоречащим его природе.
Том дотронулся до лица, с непонятным удивлением и грустью отмечая, что кожа гладкая. Абсолютно. Такой он её и помнил, не застал то время, когда начала расти борода, поскольку случилось это ближе к двадцати годам, и необходимость бриться досталась Джерри. Но задумался вдруг – должна же расти? Сколько ему там сейчас лет? Слишком много для себя.
Хотя, наверное, если бы увидел в зеркале себя с бородой, это бы точно взорвало сознание шоком разрыва шаблона вплоть до нервного срыва и последующих последствий. Потому что где он, а где борода? Он же ребёнок, ему от силы шестнадцать лет, а расплывчатое, суровое понятие «взрослый» он держал в голове только потому, что так надо.
Не ребёнок и не взрослый, по факту – никто, никакой. А в отражении – чужой. В отражении холодная и страшная, потому что её не должно там быть, фарфоровая кукла.
Том взял на кухне ножницы и, вернувшись в ванную, обрезал волосы, бросая срезанные пряди в раковину. И наголо бы побрился, чтобы избавиться от мерзкого белого цвета, но не было бритвы.
Потом отодрал наращенные ресницы, вырвав вместе с ними добрую часть родных. И ногти как смог обрезал, что было непросто делать кухонными ножницами.
Глаза покраснели от экзекуции и мокли, неровно постриженные волосы торчали клоками, точно у взъерошенного, побывавшего в когтях кота воробья перья, но на взгляд Тома так было гораздо лучше. Так – без голливудских локонов и прочего, без смеси куклы барби с клыкастой белой крысой мог спокойно воспринимать своё отражение, не считая того, что лицо там совсем взрослое, благодаря чему всё равно отражение было его лишь наполовину. Но к этому привыкнет. Привык же один раз считать себя взрослым - и ни черта не понимать, как им быть.