На этой ноте Том покинул ванную, потом вернулся и выключил свет. Вечером даже провёл ревизию в холодильнике и выбросил испорченное содержимое задвинутого к задней стенке контейнера, которое нехорошо пахло уже на тот момент, когда в первый раз дошёл поесть по-человечески, и потому оставалось нетронутым. Контейнер ещё от Джерри остался, он съесть не успел, а выбросить перед отъездом забыл, поскольку отъезжал вместе с Шулейманом и был задолбан им во всех смыслах этого слова.
Правда, всего лишь в мусорное ведро Том выбросил испорченную еду, где она продолжила дурно пахнуть и киснуть дальше, но это уже был шаг. И после ужина помыл за собой всю скопившуюся за несколько дней посуду. А потом и посудомоечную машину обнаружил.
Постепенно обживался, перестал всё время спать или тупо лежать под одеялом с закрытыми глазами, понемногу начал гулять по квартире и осматривать её – с одной стороны, его угол, с другой, чужую собственность, бесхозную, поскольку хозяин-призрак всё никак не объявлялся. Да и не думал уже о нём, о хозяине, и не было страшно, что он вдруг всё-таки придёт.
Трогал стены, знакомясь с ними, сидел на кухне не только когда ел – эта привычка осталась с жизни с Оскаром. И помимо воли вспоминал о нём, думал, когда позволял мысли-клочку развиться в размышления. Иногда почему-то казалось, что Шулейман как-то причастен к этой квартире и его ставшей другой в связи с ней жизни. Не мог сформулировать, каким образом Оскар причастен и зачем ему это, но такой вариант виделся довольно логичным, едва ли не единственным.
И в такие моменты Том думал, что если это окажется правдой и Шулейман объявится вдруг, весело сверкая усмешкой-оскалом, то он уйдёт. Бездомным будет, на лавочке поселится и пусть его заберёт полиция, но не останется, не примет от него ничего. Потому что боялся, что, видя Оскара рядом, снова поверит ему, и не хотел этого до противного протестного спазма под ложечкой, не хотел снова быть вещью-игрушкой.
А потом думал, что бред это, Оскар забыл о его существовании ещё три года назад. Вообще все забыли, кто когда-либо был в его жизни и к кому он тянулся со своей глупой, наивной надеждой и потребностью в тепле.
А на девятый день закончились продукты, совсем. Том снова встал перед дилеммой – сидеть голодным или – пойти в магазин. Промаявшись до вечера, Том решился на выход из дома. Надел ту толстовку, в которой сбегал, - не постирал её, как и всё остальное, но по сравнению с футболкой она почти не пахла, просто была несвежей. Натянул на голову капюшон, держа в голове мысль: «Деньги, где-то нужно взять деньги». Несколько минут гипнотизировал бумажник на тумбе в прихожей зоне, за который цеплялся взглядом, когда гулял. Мысль о том, что возьмёт чужие деньги, сворует фактически, принять было неожиданно просто, гораздо проще, чем тот же момент с едой. Принял ещё тогда, когда решил, что пойдёт в магазин. Ему же немного надо, на продукты всего лишь.
Задним планом в голове плавала мысль – что будет, если в бумажнике не окажется денег?
Сглотнув и прикусив губу, Том взял бумажник и открыл его немного не слушающимися пальцами. Внутри лежали карты разных цветов и три с половиной сотни наличными. И в отделении с деньгами лежала аккуратная маленькая бумажка-записка.
В записке, которую Том из любопытства достал, напоминающим его собственный, но каллиграфическим и наклоненным в другую сторону почерком были написаны всего два слова: «Включи ноутбук».
Квест какой-то, записка не пойми от кого, которую Том без раздумий воспринял в свой адрес и взял азарт. И поглядывал на ноутбук в последние дни, но так и не решился его взять, потому сейчас, подбодренный призывом, отложил выход из дома и направился в спальню. Включил ноутбук и сел с ним на кровать.
«А что я должен там увидеть?», - задался запоздавшим логичным вопросом, пока компьютер грузился.
Загорелся фоном рабочего стола экран и застыл, готовый к эксплуатации. Том обвёл его взглядом и остановился на иконке, отличающейся от остальных тем, что название её было написано на немецком языке, а не на французском. Это и не позволило её пропустить.