Монотонно перечитывал немногочисленное наполнение страницы, перекладывал слова в голове.
Джерри. Это паспорт Джерри; у альтер-личности есть официальное удостоверение личности, что отдельный повод для помешательства. И теперь это его паспорт.
Какой тут магазин? Какие продукты?
Ещё два часа прошли как в тумане, промелькнув одним неощутимым мигом. Том не двигался, сидел и смотрел перед собой, опустив уже паспорт на колени. Но так же, как и выпал из реальности, вернулся в неё без волевого усилия со своей стороны, словно кто-то сторонний развеял рукой туман. Как проснулся.
Том поднялся с пола, оставив паспорт лежать там, и вернулся на кровать. Ещё раз, медленно, чтобы ничего не пропустить, перечитал открытый документ. В этот раз не тупо воспринимал информацию с расширенными от шока глазами, а обдумывал её, старался анализировать.
Всё то, что во время первого прочтения казалось разрозненными, необъяснимыми, совершенно странными кусочками, сложилось в единый стройный пазл.
Альтер-личность вышла из-под контроля. Вышла настолько, что вышла из тени и заявила о себе на весь мир, и мир её знал, и люди любили, судя по улыбчивым фото и списку близких. Настолько, что имела официальные документы – подтверждение того, что она настоящий человек.
Реальный человек. Гораздо более реальный, чем он, Том. И вся эта жизнь устроенная, с собственным жильём, деньгами и работой, досталась ему в наследство с чужого [а физически своего] плеча, перешла по эстафете.
[Пользуйся, Котёнок, живи и не плошай]
Одно только не давало покоя, и не получалось найти этому никакого, хоть самого притянутого за уши объяснения – почему Каулиц, почему у Джерри его фамилия?
Том снова подошёл к столу и подобрал с пола паспорт, пролистал его быстро и открыл ту же страницу с именем и прочей самой личной информацией.
Теперь это его паспорт. Теперь он – Джерри Каулиц, что и в самом кошмарном сне не привидится, только в бреду, но всё это не бред, всё явь. Сбылась детская мечта зваться этим именем, о чём Том сейчас и не думал, и не помнил.
Джерри Каулиц. Все знают его под именем «Джерри».
Первым порывом было порвать паспорт, чтобы не видеть этого ужаса, чтобы не стало его. Том взялся сделать это, но не сделал, в последний момент очень правильно размыслив, что паспорт слишком важный документ, чтобы остаться совсем без него. С тяжелым сердцем положил его на стол.
Постояв ещё минуты две на месте, Том вышел из спальни; за окнами уже стояла глубокая ночь. Неопределённое, бесконечно долгое время бродил неприкаянным, потерянным в лабиринтах времени духом по коридорам и комнатам теперь уже точно своей квартиры. «Моя квартира» - не произносил этого ни вслух, ни про себя, в противном бы случае тотчас рухнул в обморок, до того эта новая правда разрывала сознание, противоречила ему и его миру. Просто принял, что так оно и есть. И наконец-то понял, почему неведомый хозяин квартиры ощущался призраком – потому что так оно и есть, и этот призрак – он сам. Его душа спала, а руки прикасались тут ко всему.
И всё более тошно становилось и тяжелее на душе. И тесно, очень тесно в просторных коридорах и комнатах. Не хотелось уйти на улицу, вырваться из этих стен, убежать, а просто – тесно, до того, что кажется, будто не хватает воздуха. Тесно и неуютно в собственном вновь изменившемся теле, в собственной коже, словно его запихнули в чужую плоть. Нет, иначе – его кожу украли, продали, перекроили и надели на место.
Спать бы лечь, время уже – почти три. Но и дышать не мог полной грудью – словно кто-то выкачал из воздуха кислород, какое там заснуть, отпустить мысли-грузы.
Том постоял у порога спальни, хмуро глядя на перемятую постель, на всю комнату в её интерьере. Голова была тяжёлая, в глазах упала резкость, но спать не хотелось, более того, не смог бы заставить себя закрыть глаза, даже если бы лёг. К кровати, бывшей его уголком и спасением, сейчас совсем не тянуло, она стала обычной, пустой и холодной.
Том вышел на веранду и сел прямо на пол, прислонившись спиной к закрытой стеклянной двери, и, обняв колени, устремил взгляд вдаль, на линию горизонта. Не видел ни башню, ни другие объекты, смотрел перед собой, в себя, но и там ничего не разглядывал. Только мысли стукались в голове, толстыми змеиными кольцами обжимали мозг и скользили по сводам черепной коробки, все их можно было объединить в одну: «Это теперь моя жизнь».