Но не произносил про себя имя Шулеймана в привязке к своим успехам, оно попало под неосознаваемое табу, потому что слишком горько это. Обманутое доверие болезненно как ничто другое, эта рана ещё и гноиться имеет свойство.
Не отходя далеко от магазина, Том выудил из пакета мороженое и, сорвав упаковку, побрёл в обратном направлении, обсасывая и кусая шоколадно-вишнёво-пломбирное лакомство.
Дома разложил продукты, параллельно кусочничая тем, что было готово к употреблению, и, отложив приготовление нормального обеда на потом, поскольку голод уже утолил, в который раз отправился бродить по квартире. Снова разглядывал всё, но уже на других правах, с учётом того, что ему теперь это видеть всегда, жить в этом.
Устроился на диване в гостиной, пробуя по-хозяйски раскорячиться на нём с ногами – неудобно физически и просто некомфортно, не про него такие позы, но упорствовал и не менял положения. Впервые включил телевизор и стал перелистывать каналы.
Голова под капюшоном чесалась. Надо бы помыть, поскольку данную часть тела обделял вниманием, сначала не хотел ухаживать за чужеродными, мерзко-платиновыми локонами, а потом – просто. Этим и решил заняться и выключил телевизор, так и не увидев в нём за десять минут ничего, что бы завлекло внимание.
А в ванной потерялся в бутылочках-баночках средств ухода за волосами. Взял приглянувшуюся светло-синюю увесистую баночку, открутил крышку и понюхал содержимое – пахло очень приятно, тонко-сладко, фруктово и почти неуловимо. Но это не то, что надо, это маска. Впрочем, шампунь, разумеется, тоже нашёлся.
Приведя в порядок голову, Том снова отправился гулять по квартире. Пытался понять свои чувства, привыкнуть к новому статусу хоть просто мыслью без душевного осмысления, но не испытывал радости, не было ощущения – «дом», «моё» и подобного.
Алогичным образом квартира воспринималась гораздо теплее и уютнее, когда был здесь в подвешенном состоянии, а теперь стала холодной, простой жилплощадью без ощущения спасительного уголка. На глаза без конца попадалось всё то, что не о нём, что бы он не выбрал – никогда фантазировал о том, как бы обустроил свой дом, поскольку никогда не думал, что он, отдельный, у него когда-нибудь будет, но точно не так. Словно попал в зазеркалье, до того всё было не прямо чужое, но противоположное ему – как в отражении, где всё так же, но наоборот. Или сам выпал из зазеркалья в реальность по ту сторону, поменявшись местами со своим зеркальным близнецом.
Вот тебе и Алиса. Как раз она тоже бывала в Зазеркалье. Только ей удалось вернуться оттуда, а ему не удастся, поскольку в реальности реальность только одна. Вот эта, единственная, в которой он отныне обречён носить имя своего злого двойника и жить его жизнью.
Холодно и пусто. Теперь, когда знал, что никто не придёт, неважно, желанный гость или нет (и неважно, что желанных не было), остро ощущал, что он один во всех коридорах и комнатах, один от самой дальней стены и до входной двери, один во всём объеме квартиры и иначе не будет. А казалось, что и во всём доме один, так как не было слышно ни звука присутствия других людей, в целом мире один.
Один, как и был. Но теперь по-другому, фатально и без шансов. Теперь вокруг люди, знающие Джерри, а его разглядеть никто не захочет.
«Мне придётся отзываться на это имя?».
А ответ на вопрос уже знал и будто бы принял его. По крайней мере, в настоящий момент не возникало желания кричать от неприятия и сопутствующего отчаяния. С теми, кто знал Джерри, точно придётся, если не хочет в больницу, поскольку никак иначе не объяснить резкую смену имени, ещё и в рамках мультяшного тандема, кроме как рассказать правду. А правду не готов был рассказывать даже под страхом смерти.
Сквозило даже при закрытых окнах и дверях. Неудивительно, он же здесь хозяин-призрак, а от привидений всегда тянет холодом. Только обычно холодно другим, а ему вовнутрь веет, в груди зябкий сквозняк и одновременно затхло там, неподвижно. Время замерло и перестало существовать внутри, да и в этих чужих-своих стенах тоже.