Странный заголовок «Спасибо» крысам» не мог не привлечь внимание, но переходить по нему Том не стал, поскольку упоминание крыс отталкивало сразу по двум причинам.
Прокрутив бегунок вниз, Том остановил взгляд на ряде видео, первое из которых, самое популярное имело поистине громкое название: «Знаменитая модель-андрогин рассказала, что подверглась в детстве жестокому сексуальному насилию и не должна была выжить». Кликнул на него.
Это был выпуск одного из шоу, на которые Джерри наперебой начали приглашать после того, как он раскрыл жутко завораживающие страницы своего прошлого.
Очень странно было видеть себя со стороны – живого, осмысленного, двигающегося и разговаривающего – говорящего то, чего никогда не говорил, в том месте, где никогда не был. Но и думать об этом забыл, когда началась главная тема выпуска. На протяжении сорока минут Джерри, лишь изредка прерываемый репликами ведущей, с серьёзно-достойным видом победившей жертвы рассказывал о том, как он попал в подвал, и что с ним там происходило – без лишних подробностей, которые могли нанести неподготовленному зрителю глубокую психологическую травму, без эмоциональных всплесков, но так, что пробирало насквозь, и невозможно было усомниться – он говорит правду. А Том на протяжении этого времени, казалось, не дышал и не моргал. Его ввергло в состояние глубочайшего оцепенелого шока даже не то, что слушал детали своей кровавой, извращённой трагедии, которую сам помнил лишь фактом, а то, что Джерри рассказывал – ЕГО историю, рассказывал её как свою.
Видео закончилось и автоматически включилось другое – отрывок выпуска другого шоу, где Джерри рассказывал о том, что наполовину финн, наполовину испанец, с милой улыбкой уклонялся от ответа на вопросы об именах членов семьи и другой конкретики, которая позволила бы выйти на них. И очаровательно смеялся в конце, говоря, что его финская фамилия невероятно сложная, и он сам до сих пор не научился её выговаривать. Он говорил о его(!), Тома, семье! О его непроизносимой фамилии!
Нашлось и такое видео, где Джерри, также не называя имён, рассказывает о своей «достойной романа жизни», как это назвали, с самого начала. Про кражу из роддома, папу-Феликса и то, как рос в изоляции от общества. Резануло, ударило почти физически: «Я вырос в пригороде Морестеля» и «Иногда, когда меня об этом спрашивают, я до сих пор по привычке думаю, что родился в Морестеле и хочу так сказать».
Том со многим мог смириться, но только не с этим. Джерри не просто украл его место в жизни, построив на нём свою жизнь, он – присвоил ЕГО жизнь, забрал всё, что было и счастьем, и болью, и сделал своим, и рассказал как свою историю.
Джерри отнял последнее, что у него оставалось – право на память и себя, право быть. Он, Том, теперь в этой жизни не просто чужой без права на имя, насильно втиснутый в неё, он – никто. Ничто. Пустое место. Гораздо меньше чем тень. Лишний элемент, место которого уже занято, а двоим одинаковым в мире никогда не найдётся места.
Мир не просто знал Джерри, он знал – только Джерри, только Джерри в нём существовал. Человек с историей, которая обеспечивает реальность. Джерри Каулиц – вот тот единственный, кто есть. А его, Тома, имя стёрто вместе с фактом его существования.
Том впервые настолько натурально почувствовал, как это – не мочь дышать. Мог делать вдохи, но они застревали где-то по пути, натыкаясь на невидимую, но ощутимую непреодолимую преграду, и не попадали в лёгкие. И лёгкие сдулись и больше не стремились раскрыться.
С треском захлопнув крышку ноутбука, рывком поднялся с кровати. То зажимая ладонями рот, то отдёргивая руки от лица, метался неприкаянно и бессмысленно по центру спальни. Хотелось кричать, орать, пока не сорвётся голос и не выплеснется душа, и не хотелось. Из горла не вырывалось ни звука. Глаза метались, не различая предметов и не находя никакой опоры. И по-прежнему не мог дышать, отчего кружилась голова и начало тошнить.
Чувствуя, что или упадёт в обморок и умрёт в нём, так и не сумев вдохнуть, или, что голову разорвёт от напряжения, Том толкнул дверь и вырвался на веранду, упёрся ладонями в холодные перила, склонив голову.
С губ сорвался хрип, и лёгкие натужно, будто бы нехотя приняли вдох. Видно, ему суждено ещё немного пожить.