Постепенно дыхание восстановилось, но сердце продолжало биться, как в последний раз. В голове стояло кристальное безмыслие, и носились чёрной бурей чувства, слишком сложные и стремительные, чтобы сложиться в слова, из которых состоят мысли. Знакомое состояние полного безвыходного отчаяния, подобное которому уже испытывал один раз – когда сжимал в руке рукоять ножа и в мгновение решил, что будет с ним делать. Только сейчас без крика и слёз, без того, кого защищать, без смысла. И без ножа.
Том облокотился на перила, а через какое-то время налёг на них животом, свесив голову в пустоту. Отпустил перила и опустил руки на сторону улицы, прижав их к стеклянной стойке и приложив к ней раскрытые ладони. Бездумно смотрел вниз, в высоту, разделяющую его с землёй, и темноту, разбиваемую светом фонарей, чувствуя лишь то, как холод материала проникает под кожу, зарождая в кистях онемение, и как кровь замедляет свой безумный до этого бег.
Перестал прижимать ладони к стойке, отпустил, и руки безвольно повисли в воздухе, покачиваясь недолгое время по инерции. Всё так же смотрел в высоту, от падения с которой отделял всего лишь контакт ног с полом и перила под животом.
«Это больно?», - подумал совершенно отстранённо, не испытывая ни желания прыгнуть, ни страха перед высотой.
Том медленно поднялся на носочки, перенося больше веса в пустоту. И ещё чуть-чуть, и ещё, позволяя гравитации сделать то, на что у самого не хватало духа. Ещё чуть-чуть, и пустота утащит.
И вдруг голову пронзило обжигающей, точно удар током, невыносимой болью. Том вскрикнул, схватившись за голову, но не потерял равновесие, что могло стать фатальным, а отступил назад и уже в безопасности снова согнулся, вжимая ладони в раздираемые болью виски.
Стремительная боль, выкинувшая из головы всё, кроме её ощущения, схлынула в считанные секунды без очевидных на то причин, так же, как и пришла. Поняв, что прошло, и не понимая, что это было, Том разогнулся, сбито дыша, и перевёл взгляд на перила – границу всего, от которых отшатнулся аж к стене. И голову пронзило новым разрядом боли, ещё более сильной, такой, что из глаз брызнули слёзы. Словно сама судьба спасала его от непоправимой глупости, уводя от края.
Том сложился вдвое, врезавшись задом в стеклянную дверь, жмурясь и скрежеща зубами, и упал на подогнувшиеся колени, едва не уткнувшись носом в пол, поскольку руки вновь были заняты головой.
Так же, как в первый раз, боль отпустила через пару секунд, показавшихся вечностью, но теперь не до конца. Медленно, опасаясь и ожидая, что снова пронзит, Том выпрямился, бросил помутнённый запредельно интенсивными ощущениями взгляд на перила и чёрное небо над ними. И, поняв уже, что ничего у него не выйдет, едва не ползком добрался до кровати во второй спальне.
Боль отступила вовсе вместе с тем, как его голова легла на подушку. Остался лишь гул в ушах, быстро сменившийся тихим белым шумом, который убаюкивал подобно колыбельной и вскоре совсем стих, утонув во сне.
Глава 7
Глава 7
Сегодня я стала тенью без прошлого,
Ни о чем не жалею, и не жду новостей,
О том, что, нет ничего невозможного
В этом безумном мире людей...
Вельвет, Но я хочу быть живой©
Вечер, когда решился действовать и узнать о том, что происходило без него и что в связи с этим его ждёт, отбросил назад. У Тома снова пропало всякое желание шевелиться, попросту не видел смысла ни в каких телодвижениях, в том числе и направленных на поддержание жизни, кроме которых, по сути, иных и не совершал.
Не хотел ни есть, ни пить, ни даже в туалет, словно потребности и жизненные функции организма угасли вслед за тем, как пропал хоть какой-то смысл быть и пытаться и оборвалась последняя нить, связывающая с жизнью. Только грудь поднималась и опускалась в такт мерному беззвучному дыханию, поднималась и опускалась.
Почти сутки Том проспал, свернувшись калачиком, завернувшись в верхнее покрывало. Потом день тупо лежал брошенной тряпичной куклой, отрешённо глядя в пространство перед собой и не видя в себе ничего, кроме грязно-молочной завесы тумана и той самой пустоты, с которой у него не получилось, как и со всем остальным в его никчёмной провальной жизни. Даже пустота его не захотела, не приняла и оттолкнула, тем не менее, поселившись внутри. На самом деле давно поселилась; у него внутри запечатлелась ночь, на которой должен был остановиться, и чёрное, безнадёжно недосягаемое равнодушное небо, в которое никогда не взлететь и которого никогда не коснуться.