Но нет такого человека, и уже не будет, вокруг не было ни одного, кто бы знал, что он, Том, вообще существует.
Кто такой Том Каулиц? Никто о нём не слышал. Но все знают его лицо.
«Том…», - попробовал произнести собственное имя про себя и столкнулся с тем, что начал его забывать, начал отвыкать – не совсем, а в той ужасной мере, когда ты становишься просто никем.
Теряешься в мире своего двойника, который на самом деле твой мир, и всё это слишком сложно. И никому не рассказать.
Дома, куда вернулся на четыре дня перед двумя финальными мероприятиями, было ещё паршивее. Свои-чужие стены за время его отсутствия стали окончательно чужими, равнодушными, холодными и вокруг не было совсем ничего, что бы принадлежало только ему, что бы говорило только о нём, кроме разве что продуктов в холодильнике, которые закупил сразу по прибытии, чтобы в ночи не обнаружить, что есть-то снова нечего. Попросил водителя заехать в тот самый ближний к дому магазин и потом отвоёвывал у Бо пакеты, так как она порывалась и с ними помочь, но Тому казалось совершенно неправильным, чтобы хрупкая девушка, пусть даже помощница, которая занималась всем-всем, таскала за него тяжести. Подумав, отдал ей только неполный лёгкий пакет с мелочёвкой, которая не влезла в остальные два, поскольку он самому мешал в руках.
Когда закрыл за Бо дверь, буквально почувствовал, как подходит и обступает другое одиночество – тихое, пыльное, равное нулю. Такое, которое замкнутой системой окружает стены квартиры, пусть они совсем не закруглены, и у тебя, находящегося в его центре, не остаётся шансов не пропитаться им до мельчайших частиц костей. А потом – неизвестно, через сколько минут-часов, но обязательно кольцо начнёт сужаться, пока не превратится в удавку на горле, это так знакомо. Потом отпустит, потом…
Потом, через четыре дня, снова другие нарушат чертоги нуля и позовут за его пределы, снова будут люди вокруг, снова будешь нужен. Вот только не ты нужен, а твоё лицо и тело, которое снова нужно будет доставить туда, повернуть сюда. Стоять, сидеть, смотреть или не смотреть, терпеть, молчать о том, что ты совсем не тот, кем тебя считают [и как никто этого не видит?!], и тебе совсем не нравится всё это, до оторопи порой, до судорог пальцев, которые сжимаешь, заставляя себя оставаться на месте, не убежать от прицела взглядов и камер, от комментариев по поводу твоей внешности, от которых становится с новой силой непонятно и страшно, поскольку – нет, ты не красивый и не хочешь таким быть, особенно для мужчин. Пусть не смотрят, не замечают. Но это было возможно в прошлой жизни, а в этой просто как умеешь пытаешься не сломаться и быть Им, поскольку это единственная возможность жить хотя бы не по-настоящему. Быть своим кошмаром, который победил тебя и уничтожил, отняв лицо и имя.
Победителей не судят. Том и не судил. Он ненавидел - когда вспоминал, кому обязан тем, что жизнь превратилась в беспросветный дурной сон. Нет, не «кому» - «чему», Том по-прежнему не считал Джерри человеком, несмотря ни на что, всем естеством противился тому, чтобы признать, что Джерри может быть чем-то большим, чем гадкое тёмное существо, ошмёток его собственной психики.
Тошно, очень тошно, так, что сдавливает дыхание, словно воздух в тишине на самом деле наполнен пылью. На душе никак и вместе с этим скверно, как будто бездомные кошки скребутся в непогоду, прося хоть чуточку тепла и крова. Но чем им может помочь котёнок, у которого тоже нет дома, только клетка?
Ни на что не отвлечься, никакой отдушины. Оцепенение с миллионами слов, запертыми в сердце, которые так хотелось сказать – через страх открыться, через неумение вести долгие складные речи, когда чувства толчками подкатывают к горлу. Но не скажет, потому что некому и потому что нельзя.
Том бесцельно слонялся по квартире, заходил во все комнаты, задерживаясь в каждой у порога, ища взглядом что-то, чего, может, не заметил раньше, и что могло бы захватить внимание.