- Сука! – рявкнул Том, оборвав его высказывание. – Я не желаю тебя слушать! Не поверю ни единому твоему слову! Ненавижу! – схватил с тумбы ключи – первое, что попалось под руку, и швырнул в Шулеймана.
Слишком долго терпел и держался – а и полтора месяца бесконечно долгий срок, когда день за год, когда день за целую жизнь, так много в каждом переживаешь внутри себя и борешься, умираешь к каждой ночи и возрождаешься наутро. Всё наслоилось одно на одно: три потерянных года, Джерри – просто Джерри и то, что вынужден отзываться на его имя, чужая, претящая ему жизнь, потеря себя, постоянное молчание, голос, страх, безысходность, забитый реальностью протест. И всё это замкнулось на одном человеке, который сейчас стоял перед ним, на его таких знакомых зелёных глазах с вкраплениями жёлтого, на его смехе, в котором он чуть запрокидывал голову и вёл ею, на его чуть насмешливой улыбке и на всём остальном. Он как спусковой крючок сорвал все предохранители и тумблеры. Рвануло.
- Это всё из-за тебя! Если бы ты так со мной не обошёлся, моя жизнь не превратилась бы в ад! – продолжал орать Том и действительно верил, что так и есть – ведь кто-то должен быть виноват.
И во многом так и было на самом деле: если бы в тот вечер трёхлетней давности всё не сложилось так, как сложилось, переключения бы не произошло. Не произошло бы до тех пор, пока Том не дошёл до точки, и что-то не подтолкнуло уйти в небытиё, чем в тот вечер стало попадание под машину, может, и до сего дня дотянул бы. А началось всё именно с Шулеймана, а на самом деле с недопонимания и подлости Эванеса, но Том об этом не знал.
Том мешал гневную тираду, рвоту замученной, переполненной души с отборным матом, которого как раз от него, Оскара, и набрался. Кидался всем подряд, но уклоняться от импровизированных снарядов было несложно, так как он и не целился, а те, которые попадали, тоже не могли причинить особого ущерба, так как ничего тяжёлого или острого под руку ему не попадалось. В полёт отправился и кроссовок, подхваченный им с пола. Оскар успел пригнуться, и кроссовок с глухим грохотом врезался подошвой в дверь, оставив на ней бледный отпечаток. Второй кроссовок вообще улетел в угол.
Снаряды закончились, и Том замолчал, чтобы нормально глотнуть воздуха, которого было мало и мало на протяжении всех криков, снова сжимая ладони в кулаки. Заметно было, как дышит, плечи часто ходили вместе с грудной клеткой. Под алебастровой кожей ярко проступили напряжённые мышцы, натянутые жилы и вздувшиеся от бешеного бега крови вены.
А Оскар, стоя в трёх с половиной метрах напротив, улыбался, что совершенно не сочеталось с ситуацией. Потому что вот они – искренние эмоции, в отсутствии которых попрекнул Джерри, истовый огонь жизни. Джерри, безусловно, феноменальный актёр, но так даже он бы не смог сыграть. Было между ними важное различие, которое Оскар тоже приметил: Джерри в любом состоянии не переходил границ, так как всегда задумывался о последствиях, а Том, когда отстаивал себя, не видел вообще никаких границ – ни своих, ни чужих, ни дозволенного. И в каждой детали он узнавал Тома: по манере речи с частыми повторами, по жестикуляции, по глазам.
Невольно залюбовался этой картиной. Тем, как шуганное недоразумение на глазах превратилось в беса до этого, а сейчас жжёт его неотрывным взглядом лихорадочно блестящих, кажущихся абсолютно чёрными глаз из-под сведённых бровей. Как тяжело дышит, раздувая ноздри, выдавая себя с потрохами, как подрагивают желваки на крепко стиснутых челюстях, делая миловидное лицо резче.
- Вот теперь я точно вижу, что это ты, - продолжая улыбаться, проговорил Шулейман. – Ну, здравствуй, Котомыш, давно не виделись. Кстати, - щёлкнул пальцами, - не забудь потом поинтересоваться, кому ты обязан встрече и своим возвращением, а после этого поблагодарить меня. Иди сюда, - раскрыл объятия, махнув на себя кистями, и шагнул к Тому.
Того, что произошло в следующую секунду, он не ожидал ни в какой из Вселенных, потому никак не успел среагировать. Том его ударил. Удар получился сильным, выбив из глаз звёзды, пришёлся снизу в нос, неслабо задев и губы.
Первый в жизни нанесённый удар, что обычно мальчишки переживают ещё в дошкольном детстве. И впервые в жизни Том не испугался сразу, что сделал что-то не то, не подумав, не испугался и не пожалел, даже когда увидел кровь.
Оскар машинально приложил ладонь к разбитым губам и носу и медленно вернул запрокинутую ударом голову в обычное положение. И, отойдя от шока, вызванного этим вопиющим этюдом, рявкнул: