Ощущения прикосновений были настолько реальными, что в первые секунды, когда проснулся, Том продолжал думать и чувствовать, что кто-то рядом, сидит на пятках и заслоняет собой от назойливого света. Но марево сна развеялось окончательно, и увидел, что совершенно один. Перед глазами колкая трава, над головой всё то же небо, но уже голубое и не кружащееся, а давящее ясностью, а он лежит ничком на обочине трассы, где и свалился. Целую ночь пролежал, и никто не обратил на него внимания.
Взмах ресницами, глаза закрыты, темнота. Ещё один взмах – всё те же небо, трава и одиночество. Голова раскалывается.
Тело затекло, одеревенело. Том, с трудом заставляя конечности шевелиться, перевернулся и застонал от боли в пояснице. Непонятно, что с ней, но нервные окончания прошило болью нещадно, тянуще. Так и замер, одной рукой схватившись за поясницу, а вторую не пытаясь вытащить из-под себя, уткнувшись носом в землю, в примятую траву. Травинки кололи, норовили пробраться между сомкнутыми веками к глазам.
Затем аккуратно поднялся на четвереньки и медленно подался назад, садясь на пятки. Огляделся. Ветерок колышет флору, солнце светит, дорога простирается тёмно-серым полотном, машин нет. Вообще, такое чувство, никого нет в целом мире.
Подумать только, он целую ночь провалялся на обочине в отключке, проспал пьяный, побитый, после того, как…
Картинки ночного происшествия всплывали в голове, оживали, наливаясь цветом, чувством и звуком, сменяли друг друга, немного путаясь в хронологическом порядке. Вот он сидит с бокалом в руке на вечере, а вот его бьют кулаком в лицо, уже раздев ниже пояса. Что было между этими моментами, тоже помнил. Помнил, как верил, что ему не причинят вреда и боролся с собой, чтобы хотя бы казаться лучше, а там, может, и быть таким получится; как пытался и в очередной раз ошибся. Помнил отчаяние, в котором авансом жила боль от надругательства, тяжесть чужого тела и насильственные поцелуи куда придётся, оставляющие мерзкие влажные следы на коже.
Том коснулся лица, где стягивали кожу засохшие разводы слюны и рвоты. Всухую не оттирались, но даже слюны не было, во рту было предельно сухо, горько, кисло, язык прилип к нёбу. Соскрёб корочки ногтями, испытывая выжигающую дыру в груди смесь жалости и отвращения к себе.
Сейчас, когда не стало опьянения и шоковой анестезии, почувствовал, как неудачно вчера приземлился из автомобиля. Рёбра были не сломаны, но явно помяты, подбиты, правый бок ныл. И щиколотка болела, подвернул, кажется, в падении оземь. Или повредил, когда сам свалился в заросли? Уже не узнает. Неважно.
Встал, придерживаясь за поясницу, и сделал шаги, уходя к человеческой обочине, прочь из зарослей, цепляющихся за ноги. Не сразу, но наконец-то понял, почему так сложно идти ровно и хромает как калека – на нём был только один ботинок, второй слетел в машине. Сняв оставшийся, Том пошёл с ним в руке босиком вдоль дороги, приближая себя к городской черте.
«Вернуться домой» - это было рефлексом, который заставлял двигаться. В дом, который не дом. Зачем? Незачем на самом деле, просто рефлекс, просто единственный вариант, больше идти было некуда, хоть туда совсем не хотел, вообще никуда не хотел. Но не готов был остаться на улице, потеряться на ней, отрезав всё, и встретить естественную погибель, по крайней мере вот так, без обдумывания, не готов, потому шёл домой.
Хотелось пить, смыть гадкий вкус и утолить пустыню. Внутри сушило и горело. Сердце натужно гоняло загустевшую кровь, ощущал каждый его глухой удар: тук, тук, тук… в вены, в грудину, в виски.
«За что?», - снова звучал в голове один вопрос.
За что с ним все так? Почему это происходит, повторяется? Если подумать, все поступали с ним так, начиная с самых первых, все его хотели и брали, не спрашивая согласия и невзирая на протест. Те четверо (или сколько их было?), Оскар, даже брат родной, пусть и не по крови, и тот пытался изнасиловать. А теперь ещё тот мужчина; лицом вниз, задом вверх – неужели это судьба?
Нежеланные прикосновения, жар чужой кожи, тяжесть…
«Почему?».
Слёзы покатились сами по себе, без участия сознания, но не приносили облегчения, не очищали. Том чувствовал себя невыносимо грязным, облитым помоями, и как будто их ещё и в горло залили. Всхлипывая, размазывал по лицу солёную воду и «голый» макияж, не обращая внимания на то, что сам себе причиняет боль, бередя подбитую щёку, на которой уже налился кровоподтёк.