«Почему они меня видят таким? Почему так поступают?».
В голове всплывали все те слова-комплименты, которые ему говорили по поводу внешности на работе, и виделись в новом свете – хищными, сальными, направленными на одно.
Секс, секс, секс… «Встань туда… Повернись… Посмотри на меня… Прогнись… Раздвинь ноги… О да, малыш!...».
Отвратительно, низко, липко, от этого немедленно хотелось помыться.
Том остановился, разглядывая своё отражение в стекле витрины. В каком месте он красивый? И чем привлекает, толкая на такое отношение и обращение? Неужели ни на что другое попросту не годится, даже на то, чтобы просто быть человеком, а не куском мяса, куклой?
Отвернулся от витрины и, утерев кулаком нос, поплёлся дальше. Люди косились на него, ободранного, грязного, босого, но никто не узнавал в нём блистательную диву подиумов и обложек, безукоризненного белокурого ангела, каким его все запомнили.
Том не знал, что дальше, как будет жить и справляться, но точно знал одно – на работу он больше не пойдёт. Не сможет больше терпеть эти взгляды, слова и прикосновения. Не хочет этого.
Пытался, видит Бог, пытался, каждый день перебарывая себя сотню раз, вытягивая за шкирку, играть эту роль и ужиться в новой жизни, даже поверил, что у него получится. Но не получилось. Он снова идиот и неудачник, его снова швырнуло оземь, напомнив, что жить не умеет, никакой из жизней. Неоформленный план разбился вдребезги, так же, как умерли все прошлые надежды и устремления.
Хватит. Хотелось прийти домой и спрятаться за стенами ото всех. Закрыть дверь и больше никогда за неё не выходить (о пропитании подумает потом). И отключить телефон, чтобы точно никто не достал, чтобы ничего не пришлось объяснять.
Но добраться домой оказалось совсем не просто. После почти четырёх часов пути под палящим полуденно-обеденным солнцем Том вконец выбился из сил, а дома или знакомых мест по-прежнему не было видно. Не лучшее время для пешего марафона: когда организм и ослаблен пережитым и продолжающим травить стрессом и похмельем, тоже отравляющими продуктами распада алкоголя.
Дыхание сбилось на поверхностное, хоть шёл в небыстром темпе. Рефлекторно сглатывал, пытаясь увлажнить язык и горло хотя бы слюной, выжать из себя хоть что-то, но слюны не было. Внутри всё пылало, скукоживалось. На висках и лбу выступил пот, отнимая капли драгоценной влаги, но его было слишком мало, чтобы остудить тело.
Жарко, невыносимо жарко, удушливо. Слишком много солнечного света, от которого белеет в глазах, дыхание ртом, голова уже не раскалывается, а гудит тяжёлым, растревоженным колоколом, и в виски стучит сердце, которому всё сложнее качать кровь.
Физическое постепенно вытесняло моральное, душевные страдания укладывались на дно и смолкали мысли. Том сел на лавку и бросил лофер, с которым в руке так и прошёл весь путь, рядом на асфальт, расстегнул корсет порванной сбруи, чтобы чуть полегче было – снять полностью нельзя, прикрытие же. И лёг на бок, оставив одну ногу стоять на земле, а вторую свисать с края.
Всё, у него иссякли все внутренние ресурсы, и гори оно всё огнём. А тут, в тени дерева, хотя бы немного лучше. Том закрыл глаза, наблюдая под закрытыми веками дуновения света, и погрузился в тягостное состояние «ни то ни сё», поверхностно-прерывистую дремоту, которая не желала переходить в полноценный сон и освобождать от ощущения того, как плохо.
Сквозь стук липкой крови в ушах и внешние шумы донёсся звук круто затормозившего рядом, если слух не подводит, напротив, автомобиля. Том открыл глаза и решил, что всё-таки заснул, поскольку опустилось водительское стекло чёрной красавицы-Феррари, являя взору слишком знакомое лицо в солнцезащитных очках, и на окно легла, свешиваясь наружу, рука с ярким «рукавов», который так влёк рассмотреть себя в первое время.
Но дальше случилось то, что заставило усомниться в правильности первого умозаключения: «сон» снял очки и сказал то, что в утопичном сновидении вряд ли бы говорил.
- Картина маслом, - произнёс Шулейман. – Видимо, у меня всё же проклёвывается некий дар, как в воду глядел, решил, что мне стоит задержаться в Париже.
Том только моргал и не мог понять – как так, разве такое возможно?