Остро и безапелляционно понял и прочувствовал каждой клеточкой – не там.
Не в том времени, не в том месте. Был вырван из мира, кажущегося незыблемым, и вброшен обратно. В тот же мир, но в совершенно другую реальность, в будущее.
В этот момент Том в полной мере осознал случившуюся и продолжающуюся катастрофу-трагедию под названием: «Прошли три года. Без меня».
Ещё три года.
Когда-то, не так давно по меркам своего сознания, заболел мечтой увидеть Эйфелеву башню, глупо и безуспешно пытаясь разглядеть её из окна своей палаты, потому что знал – она где-то там есть. Лишь мельком урвал её вид – совсем не так, как хотел, как мечтал, но не пикнул об этом, проносясь по центру Парижа в слепящей красной Феррари, не зная ещё, насколько всё больше никогда не будет как прежде. Что доведётся покинуть страну, улететь навстречу обещанному долгожданному счастью и тёплому дому, неважно, что он на севере, потом, разбившись и окоченев, вернуться, а потом – пропасть.
Том словно в трансе побрёл вперёд и шёл так, пока не приблизился к башне. Вблизи она выглядела ошеломляюще огромной, высилась надо всем отливающим медью, легендарным, наверняка зазнавшимся и уставшим от внимания исполином.
Только сейчас народа вокруг не было, время-то ранее совсем, нет ещё и семи.
Вот она, та самая великолепная башня, как и мечтал, близко настолько, что можно потрогать. Том прошёл ещё немного вперёд, протянул руку и приложил ладонь к холодному после ночи основанию металлической конструкции.
Мечта сбылась. Он стоял в самом сердце Парижа, прикасался к его главному символу, только радости от этого не испытывал совсем. Потому что не должно его быть в Париже. И нигде, такое чувство, не должно быть в этой реальности, которая убежала в будущее без него.
Том отвернулся и прислонился спиной к ноге башни, окинул потерянным, тоскливым взглядом простор вокруг: часть площади, посреди которой стоял, маленький абсолютно и незаметный по сравнению с её главной достопримечательностью, уже распушившиеся листвой деревья, здания впереди, редких, спешащих куда-то прохожих в расстегнутых куртках.
А ему некуда было идти, некуда спешить, и так уже обогнал себя на три года. Ещё на три. Не ощущал себя частью даже этой картины, в которую был влит, был чужеродным элементом в пейзаже, кляксой на холсте. Потому что его не должно здесь быть.
Не то время. Не то место.
Снова.
Но теперь было по-другому. Хуже.
Странно было так думать, но в первый раз было проще, проще было в центре. Там он привыкал к своей новой жизни и себе изменившемуся постепенно, там ему всё объясняли и помогали, там не нужно было думать – о тебе заботились другие. Там и тогда, в конце концов, он не понимал, насколько всё серьёзно, не понимал, что это не период такой сложный и мучительный, богатый на ужасные открытия и потери, а так отныне будет всегда. Никогда больше не будет хорошо и спокойно, счастливо, хоть надейся на то, хоть нет.
А теперь понимал. Не будет больше папы, который тыл, поддержка, лучший друг и целый мир вокруг. Не будет другой семьи. Не будет друзей, хоть уже и не мечтал о них давно. Не будет дома – того самого, настоящего, в котором твои близкие, родные сердцу люди и всегда тепло, будь хоть какая буря за окном и беда в душе.
Все его мечты, надежды и важные и не очень вещи, из которых складывается жизнь, его настоящее осталось в ушедшем прошлом. В далёком на самом деле прошлом, в которое ни он, ни кто-либо другой никогда не вернётся. А в настоящем «здесь и сейчас» не за что было зацепиться, не было ничего его. Даже волосы, которые изредка шевелил дыханием ласковый ветер, ненавязчиво вынуждая видеть их боковым зрением, были не его.
Здесь и сейчас он был мальчиком-подростком, который, помнил, ещё совсем недавно в игрушки играл, а вдруг проснулся взрослым – ещё более взрослым, чем в прошлый раз, в ещё дальше убежавшем времени и вновь изменившихся обстоятельствах. И никого рядом, никого знакомого или просто безопасного и понятного, не к кому обратиться.
Понурив голову, Том побрёл к лавке, сел на неё, так и не подняв голову, опустив её ещё ниже и смотря себе под ноги. Так хотелось с кем-нибудь поговорить, неоформленные слова, которые на самом деле вряд ли бы смог озвучить, сложить в полные предложения, тянули под сердцем, крутились в пустоте пробитой в груди дыры. Хотелось, чтобы рядом был кто-то тёплый, тот, за чью руку можно удержаться в этом свободном падении и мёртвой подвешенности и подтянуться вверх, или чья рука вытянет, что скорее.