- Что-то незаметно.
- Я о сне, ты меня разбудил. А ты о чём подумал?
- Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы подумать о чём-то другом.
- Как видно, не настолько хорошо.
Мужчина выдержал паузу и спросил:
- Впустишь меня?
- Проходи, - Оскар оттолкнулся от косяка и отошёл с прохода.
Пальтиэль зашёл следом, снова помолчал, разглядывая сына, свою плоть и кровь, который во многом был ему чужее всех чужих, и с долей укоризны проговорил:
- Оскар, ты не думаешь, что я уже не в том возрасте, чтобы бегать за тобой? Мог бы и сам приехать.
- Ты не звал, - пожал плечами Оскар. – Позвал бы, мы бы приехали.
- Мы?
- Да.
Шулейман-старший покивал и спросил:
- Я так понимаю, он здесь?
- Да. Спит, его сон оказался крепче моего. Будить не советую.
- Я и не собирался. Я хочу поговорить с тобой.
- Говори, - вновь пожал плечами Оскар.
- Мы будем разговаривать здесь, в коридоре? Может, пройдём в более удобное место?
- Даже не знаю, куда тебя вести, тут тесно, нет ничего примечательного и прислуги тоже нет.
Оскар и лукавил, и нет: квартира, как и её сестра-близнец через коридор, была просторной, дорогой и прекрасно обустроенной, но она не шла ни в какое сравнение с его апартаментами, а тем более с особняком, тянущим на дворец, где он вырос и где продолжал большую часть времени проживать Пальтиэль.
- Скажи просто, что не хочешь со мной разговаривать, - сказал Шулейман-старший, прекрасно видя отсутствие радости от своего присутствия на лице отпрыска, что давно уже не обижало.
В последний раз тот радовался ему ещё в детской кроватке, в нетерпении тянул руки, пока не научился самостоятельно выбираться и развлекаться в отсутствии единственного родителя, который им занимался и который, к слову, очень редко бывал свободен.
- Конкретно сейчас я хочу спать, так как ты выдернул меня из не той фазы сна, - ответил Оскар. – О, вот и решилось, куда нам идти – пойдём на кухню, выпью кофе, раз вернуться в кровать мне, судя по всему, не светит, - договорив, он повернул в направлении кухни.
Пальтиэль последовал за ним, сел за стол, сложив на нём руки домиком, и молча, хмуро довольно наблюдал за тем, как сын неторопливо заправляет кофемашину, ставит рядом с ней белую чашку.
- Странно, что ты не нанял хотя бы домработницу, - проговорил он, нарушая тягучее молчание.
- Не успел, я только вчера вечером въехал, - отозвался Оскар. – Но не думаю, что в ближайшее время сделаю это.
- А где ты жил до этого?
- В соседней квартире. А ты не знал? – Оскар мельком глянул на родителя через плечо. – Странно. И странно, что ты не нагрянул раньше, когда я только прибыл во Францию, или по дороге не перехватил. Либо стареешь, либо… - подумал. – Нет, другого варианта нет. Или ты был не в курсе?
- Мне доложили в тот же день, что ты сбежал.
- В таком случае я сгораю от интереса в ожидании объяснений.
- Я очень уважаю целеустремлённость. А ты её, поразительную, проявил, потому я решил тебя не останавливать.
- Видимо, я действительно весь в маму, - усмехнулся Оскар. – Её же тоже ничего не удержало. Я её даже превзошёл, так как её не контролировала охрана, у неё не было необходимости выбираться через окно, она вышла в дверь – я свидетель, и ей не пришлось в скором темпе тайком покидать континент.
- Ты прыгал из окна?
- Да. Как видишь, ничего себе не поломал и благополучно приземлился на ноги. Поскольку ты в мои почти тридцать решил восполнить упущенное и посадить меня под домашний арест, чего не делал, когда я был ребёнком и подростком, у меня не осталось иного выбора, кроме как действовать соответствующим образом. Правда, я не доиграл, обошёлся без дешёвого пойла и рвоты в подворотне.
- Наверное, я перегнул палку, ты действительно взрослый человек. Но что мне ещё было делать, если ты не думал головой? И, видимо, продолжаешь не думать, хоть я поверил в обратное, - под конец высказывания в голосе Шулеймана-старшего звучало такое знакомое строгое недовольство.
- О, вот мы и вернулись к привычному тону разговора, - Оскар развернулся к отцу, разводя руками. - Наконец-то. А то я уже беспокоиться начал, что с тобой такое.