Оба мои родители были любителями литературы: чтения, ради слепоты матери, по вечерам происходили вслух. Еще в раннем моем детстве бессмертный наш поэт Пушкин, нося меня, трехлетнего младенца, на руках, вместе с князем П. А. Вяземским говаривал моему отцу: «В больших глазах Вашей малютки светится огонек поэтического вдохновения» [223].
С 6–7 лет я твердила наизусть «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан» и декламировала первые главы «Евгения Онегина». С 10 лет я начала писать стихи под строй поэзии Пушкина и Жуковского.
После смерти отца, когда мне было 14 лет, я кончила курс учения, тогда как другие только начинают его, восполнив не достававшее мне обучение внимательным чтением и изучением русской и иностранной литературы. Тетрадка моих стихотворений случайно попалась на глаза одному из наших знакомых, М. П. Жданову [224]. Он выпросил ее у моей матери и передал профессору Н. И. Бутырскому [225], и тот уже без нашего ведома представил тогдашнему председателю императорской Российской Академии А. С. Шишкову [226]: им и всеми членами Академическо{стр. 283}го собрания мне была присуждена золотая медаль с надписью «за русскую словесность» [227]. Но нужды семейные меня вынудили вместо медали испросить сумму ее стоимости 500 рублей [228]. Сверх того Академия напечатала тетрадку моих стихотворений особой брошюрой под заглавием: «Опыты в стихах 15-летней девицы Елизаветы Шаховой 1837 года» [229]. В следующих годах, в 1838 и 1839 гг., на иждивения Академии была напечатана уже книга новых моих стихотворений [230] и быстро разошлась между любителями отечественной литературы, обратив внимание всех журналистов тогдашнего времени. Имя мое стало известно, и лучшие представители литературы стали лично знакомиться со мною. В. А. Жуковский приветствовал меня сердечным посланием [231] при подарке 12-ти томов своих сочинений с его портре{стр. 284}том. Ректор С. Петербургского университета П. А. Плетнев [232], посещая меня, лично познакомил меня с А. О. Ишимовой [233] и тогда еще начинавшим писателем Я. К. Гротом [234]. По представлении моей книги чрез посредство графа С. С. Уварова [235] и графа Н. А. Протасова [236] Их Императорским Величествам и другим особам Императорского Дома я удостоилась получить три блестящих подарка: серьги, ожерелье и перстень [237]. Некоторые лица из высшего общества желали лично узнать молоденькую девушку-автора, приглашая меня к себе.
Известная своею общественною благотворительностью Т. Б. Потемкина представила меня своей свекрови княгине Т. В. Юсуповой, которая настолько полюбила меня, что пожелала обеспечить {стр. 285} мое состояние под тем только условием, чтоб я уже нигде не печатала своих стихотворений. «Не хочу, — настаивала княгиня, — чтоб о моей любимице сердца в печати говорили так и сяк». Не прошло и 3-х лет, как скончалась моя покровительница, не успев закрепить за мной назначенной ею в завещании (которое было уничтожено князем Юсуповым и оставлено первое, писанное княгиней за 25 лет до ее кончины) значительной суммы [238].
По смерти княгини от наследников ее, двух ее сыновей — старшего, от первого брака, А. М. Потемкина, и второго, князя Б. Н. Юсупова, и дочери ее, графини Рибопьер, разделивших между собою ее богатства, мне выдавалась ежегодно та пенсия, которую мне давала сама княгиня на руки — по 5-ти золотых каждое 1-е число, составивших по новому курсу 235 р<ублей> в год, которую наследники разделили на две части между мною и моею матерью и по ее кончине ее часть переписали на мою старицу монахиню Августу. По смерти ее я получаю только одну свою часть в год — 142 р<ублей> 85 к<опеек>.
Лишение моей покровительницы, которую я любила более родной матери, произвело на меня подавляющее впечатление: родимый столичный город для меня точно опустел. Меня влекло в более уединенную жизнь, да и средств к содержанию семейства в приличной обстановке столичной жизни уже не доставало.
Мы решили переселиться в Москву в 1841 г. к сестре моей матери Н. К. Скуратовой. О моем удалении с литературного поприща оповестили с искренним соболезнованием и даже упреками С.-Петербургские газеты: «Сын отечества» [239], «Северная пчела» [240], свидетельствовавшие о моем блистательном положении в С.-Петербурге, как любимой поэтессы.
В Москве любители просвещения, узнав, что я живу в семейном уединении, удалясь от общества, сами поискали меня и открыли мне новые горизонты. Но в самый расцвет всех надежд на земное счастье я услышала в ночном молении пред чудотворною семейною иконою Спаса Нерукотворенного чудный Глас с {стр. 286} Евангельскими словами: «Приидите ко мне вси труждающиеся и обременении и аз упокою вы».