Да, здесь всё выросло, не только деревья! Взять этого Тараса, которого он вообще не помнит... Крепкий мужик, семьдесят никак не дашь, а все равно — возраст! Седой, морщины, синие и красные прожилки на щеках; обрубки ног, шею, спину на погоду так ломит, что он охает по ночам, стонет. А Томас? Поджарый, стройный, лицо посвежевшее, здоровое, без одутловатости — спасибо годам без вредных излишеств. Ручки мягкие, чистые, с блестящими ноготками. А ведь это он должен иметь облик деда Тараса, даже ещё древнее. Но тело — это одно, а душа? Чувствует ли он прожитые годы? Понятно, пытался об этом не думать, но нет — вручили ему напоминание о прожитом... Ещё в пору своей молодости он научился бороться с временем — стал забывать всё, что прошло и осталось за спиной: поступки, слова, мысли. Тихоня не запоминал имена тех, кто его окружал — зачем, если ему скоро придется менять работу, переезжать, а они все состарятся и умрут. Он не помнил события недавнего минувшего. Прошли дни-недели — вот и хорошо.
Ах да, новогодние праздники... К несчастью, они были в его жизни. Тридцать первого декабря веселился, танцевал, размахивал бенгальскими огнями, ухаживал за девушками, когда мог пить — пил, всегда в разных компаниях, с разными людьми. Даже если Тихоню попросить вспомнить, как он встречал очередной Новый год, то он бы не смог! До войны этому празднику никто не придавал особого значения. Годы Отечественной для Томаса спрессовались в единый пьяный кошмар, а после войны, когда снова пошел в шахту, в бесконечное похмелье, так что сороковые в памяти зияли сплошным черным провалом. В себя стал приходить в пятидесятые. Менял имена, внешность, возраст, места работы. Читал много, но стоило ему закрыть книгу, забывались имена главных персонажей. Многие фильмы смотрел по нескольку раз, и каждый был как первый. Чтоб взбодриться, перепробовал столько всего, что до сих пор удивляется, как тело и разум выдержали. Остановился, обретя истину, что лучшее состояние, какое может быть на этом свете — это когда ты здоров, сыт, трезв, а ноги сухие и находятся в тепле.
Годы шли... Не часто, но иногда время побеждало и тогда на Томаса «накатывало». О, сколько было кошмарных, орошенных холодным потом шершавых, как акулья шкура, ночей. А до заветного года были ещё десятилетия жизни! Пятидесятые, шестидесятые, семидесятые — всего лишь листики отрывных календарей — унесло, растворило, растаяло, где надо, подчистило... Вот эмоции оставались с ним навсегда! Сложно забыть непередаваемую радость, и усталость в день Победы, ужас и непонимание, что происходит в этом мире после первых испытаний ядерной дубины. Смерть Сталина, прикосновение к волшебству на чемпионате Европы по футболу в шестидесятом; запредельный, дикий восторг от Юры Гагарина, покупка первого телевизора...
Ещё музыка...
Да, музыка! Вот настоящая машина времени! Плюшевый Утёсов, мягкая, словно оренбургский платок, Клава Шульженко, звенящая Кристалинская, Миансарова — веселая, пьянящая, как шампанское; Трошин, Ободзинский и Мартынов — только услышишь их голоса, и нет тебя на этом свете; обольститель Захаров...
Музыка, песни — это не просто конверты пластинок, а дирижабли, заслоняющие половину неба. Западную не принял — «Жуков» слушать мог, но остальное... Просто он знал, кто там воет.
Вдруг Томас с досадой и горечью подумал, что у Андрея Сермяги, скорее всего, нет таких болячек, и художник по утрам не просыпается с мыслью: «Вот ещё один день настал — маленький шажок к могиле».
Ладно, хватит! Томас зажал статуэтку в кулаке. Зажмурившись, он приблизил пастушка к губам и прошептал: «Забудь. Веселись. Прорвемся!». Тихоня вернулся в летнюю кухню и, раздевшись, осторожно, чтобы не потревожить Лесю, прилег на край. Сон и не думал приходить. Голова, как оркестровая яма, в которой музыканты «разыгрываются» к концерту. Отчего он так расстроился? Напомнили о прожитых годах? Ну, и что? Спалили квартиру? Это временное неудобство не могло испортить настроение — пожар на фоне воспоминаний о проведенных на острове часах казался неуместным чьим-то капризом. Разве мертвый пепел, гарь и сажа в силах победить образы раскаленного золота песка и живой ртути лазурной морской воды? Сочный изумруд зелени, шершавые стволы пальм, приятное покалывание ракушек под ногами и над всем этим — мерное дыхание великана-океана, над головой — драпированная белобрюхими облаками синева. Ветер, наполненный йодным запахом водорослей и морской соли; всхлипы и стоны, животная пляска тел; пот, отражающий пламя костра, подмигивание звезд; фонтанирующее в жерло вулкана семя — вот ради чего стоит жить! А бесконечные вопросы о времени — это не для нас, не про нас. Пусть умники головы ломают: мы будем петь, танцевать и предаваться разврату...