Разум его сегодня подвёл — кошмары чуть до инфаркта не довели. Проснувшись, с испугу стал щупать город — вдруг какая опасность приближается, а сны — это предупреждение. Чужаков не заметил. Впрочем, лучше не стало, наоборот, ныряя в людские пороки и грехопадения, только вляпался в плохо смывающееся, похожее на дёготь воняющее привокзальной мочой месиво. Поэтому утром до красных пятен драил под струями душа бока и спину.
...Отхлебнул кофе. Обжегся. Поморщился. Кофе был горький, а идти на кухню за сахаром не хотелось. Кричать Лесе не было сил. Спал от силы часа два-три... Вертелся почти до рассвета. Лучше бы и не ложился.
Тихоня, наклонив голову, машинально отметил, что утро выдалось ласковое. Олеся встала раньше — с кухни было слышно грюканье тарелок, и в воздухе витал запах тостов и жареного лука. Небо выдалось прозрачное, акварельное, без единого облачка. Легкий ветерок колыхал листья растущих у высокого каменного забора черешен, солнышко грело асфальт, виноград зрел, пчелки летали, паучки, обняв паутинки, катались на своих блестящих качелях. Ничего не боящиеся задорные воробьи прыгали по карнизу и гаревой дорожке, порхали у ног Тихони, щебеча что-то о своем, мелком, сером, непонятном. Один обычный день, каких были миллиарды до этого мига, этого утра, и будет после. С ним и без него.
Отчего же так тошно?
Напиться бы до «вертолетов», чтобы похмелье, голова, как колокол и жжение в нутрях. Мир будет качаться перед глазами, и станет так противно, что хоть вой. В таком состоянии хорошо одно — ясна причина неприятных ощущений. А если удастся нажраться до провалов в памяти, вот будет джек-пот! Тогда утро станет новой точкой отсчета, перерождением разума, его обновлением, переформатированием. Как змея сбрасывает шкуру, птицы оперение, так и Томас раньше напивался, чтобы на время исчезнуть из этого мира и в пьяном беспамятстве оставить всё, что мешало ему жить. Вернувшись, он видел мир посвежевшим, сияющим словно выпал первый снег. Тоня этого не понимала. Пришла бы, нахмурилась, как она одна умеет это делать, прошипела б: «Не зачастил ли, ирод?».
Томас Чертыхальски усмехнулся, но улыбка умерла, так и не успев родиться.
Кошмары его не отпускали, не забылись. Тело помнит, до сих пор чувствует поднимающиеся адреналиновые волны страха. Предчувствие чего-то неизбежного неотвратимого раскололо семечко-яичко, липкий противный ужас пророс, опутал щупальцами, нитями, лианами всё его ливерное нутро. Сердце отказывается биться в нужном ритме, легкие наполняются воздухом в четверть объема, желудок сжался до размеров камня, печень разбухла так, как будто её накачали водой, почки превратились в два ледяных кристалла, а кишечник скрутился морским узлом.
Тихоню колотило.
Пальцы подрагивали.
Он зажмурился.
Прислушался.
Воздух с шумом и посвистыванием вырывается из груди. Зубы стучат, отбивая морзянку. Шелест крон деревьев над головой. Где-то на соседней улице играет радио. «Nazareth». Поют, что все люди — звери. Кто ж спорит?
Кожа — это фарфоровая или, как у того пастушка, фаянсовая оболочка, корка, прячущая внутри нечто гудящее и пахнущее озоном.
Черная шаровая молния.
В его груди находится черная шаровая молния.
Вот какой был сон, а все эти оставшиеся в памяти образы: джокеры, рыболовные крючки, тягучая скрипящая скрипками музыка, визг тормозов, волчий вой, шипение змей — это обрамление, уловки фокусника, желающего отвлечь простофилю от главного.
Томас икнул.
Вспомни про Тоню, она и появится! — за воротами послышался шум подъезжающей «Победы». Калитка открылась.
— Всем привет, — крикнула баронесса, переступив через порог.
Темно-синее платье с красненькими пуговками на объемном лифе. Над ухом висит украшенная перьями кукушки черная шляпка-дерби. На сгибе локтя сумочка из кожи крокодила.
Олеся вышла встретить хозяйку в халате и фартуке, взлохмаченная, чем-то обеспокоенная. Наклонилась к Антонине Петровне, зашептала ей на ухо. Томас смотрел на них через смеженные ресницы и ему захотелось пошутить зло, обидно. Лань и гиппопотамчик? Старлетка и бандерша? Дюймовочка и... Колкости иссякли, когда он разглядел лицо баронессы. Она была чем-то расстроена.
Олеся вернулась в дом накрывать на стол. Томас пятернями пригладил волосы, разделив их на две равные части, завел мокрые пряди назад. Посмотреть со стороны — настоящий сын булошника. Попытался улыбнуться. Бесполезно.