Баронесса подошла, и света под навесом стало меньше.
— Привет.
— М-м-м.
Подхватив тяжелое кресло, поставила его напротив Томаса и с тяжелым стоном присела. Сумочку повесила на подлокотник.
— Ох, колени-колени, когда же вы болеть перестанете? — сказала горько.
Томас рассматривал баронессу, пытаясь угадать, из-за чего она расстроена. Приехала с плохими новостями или Леся нашептала? Устала, постарела... Темные круги под глазами, пудры больше, чем обычно, помада ярче. Волосы отросли, и стала видна седина у корней. Очки, обычно сидящие внизу переносицы, подняты и закрывают глаза. Спрашивать ни о чем не стал, ждал. Кстати, Олеся за утро к нему так и не подошла, ни о чем не спрашивала. Чего-то боится?
— Обживаетесь? Это хорошо, — сказала Тоня.
Томас только хмыкнул.
— Планы на сегодня какие? — продолжала и, не меняя интонации, добавила: — Ваня ко мне с утра заезжал. Говорит, ночью собаки в округе выли. Вот, решила проведать.
Тихоня молчал.
— Ладно, не в духе, так и скажи. Хочешь в барчука играть — воля твоя. Но девочка не нанималась в четырех стенах сидеть.Хочешь, сама её проветрю. Я тут колечко с камушком присмотрела. Мне нельзя — легкомысленное оно какое-то, а Лесе в самый раз. Кулончик до пары. Ей понравится.
Томас кивнул согласно.
Баронесса привстала и, расправив платье, устроилась в кресле удобнее — туфли глубже вонзились в гравий.
— Слышала с «красненьким» не получилось?
Тихоня дернул мизинцем, любое движение ему давалось тяжело.
— Не ругайся, — наконец сказал он.
— Чай не маленький, чего ругать.
— Побоялся связываться.
Тоня наклонила голову набок, сказала беззлобно:
— Дуреха ты. Я что подвигов ждала? Тебе надо было рядом с ними постоять — вот и вся работа. «Красненького» можно вычеркивать. Не щас, так в будущем твоя пруха его догонит.
Томас вытянул вперед ноги, оставляя в гравии две борозды. Потянулся, зевнул.
— Одного не пойму, где в этом Косте чистенькое? Ничего не заметил.
Баронесса пожала плечами.
— Да кто его знает? Наверное, в будущем что-то натворит. Я же тебя на упреждение отправила.
Томас поднял голову и широко открыл глаза. Задумался, хотел что-то сказать, но...промолчал.
— «Красненькие» они такие — белая кость, голубая кровь, — продолжала Тоня. — Честь мундира. Приходит горячее время, они не по лабазам и тылам, а под шрапнель лезут. Это мы с тобой — алга! — драпаем.
— Каптерщик?
— Где бы мы все были, если б не такие каптерщики?
— Каждому свое, Тоня, каждому свое.
Баронесса покачала головой.
— Что-то ты плох сегодня — смотреть страшно. Отдохнул бы, поспал до обеда.
— Это потом...
Томас провел ладонью по колючему подбородку, подумал, надо бы побриться.
— Что-то неспокойно на душе, мать. Сегодня ночью чего только не привиделось.
Антонина Петровна вздохнула.
— Леся сказала. Стонал, зубами скрипел. Пыталась разбудить, а ты её чуть не ударил. Досыпала в другой комнате.
Чертыхальски ногтями поскреб по груди. Теперь понятно, почему не подходила.
— Таблетка есть какая?
— Не поможет. Хотя... — баронесса раскрыла сумочку, достала две рюмки и старинную, запечатанную сургучом бутылку. — Есть повод выпить. Помянем хорошего человека.
— Кого?
Антонина Петровна крутнула ладонью, снимая пробку — раздался еле слышный треск, а потом хлопок. Понюхав горлышко, она наполнила рюмки жидкостью коньячного цвета. Томас взял свою и, ощутив спиртовые пары, закатил глаза. Со стоном сказал:
— Ох... калгановка.
— Ага.
— Так кого поминать?
Баронесса вздохнула:
— Ивашу.
8 Фотоальбом
Томас отвел рюмку от губ.
— Опаньки!
— Ага. Зарезали. Вчера. Представь, оказывается, все это время в подземном переходе на флейте играл, у «Кочегарки», а мне не доложили. На Цимлянской жил.
Томас что-то прошептал тихо и отпил глоток. Поставил рюмку рядом с кофейной кружкой.
— Кто?
— Пацанва. Для забавы. Конечно, стоит старик беспомощный, да ещё в смешную дудку дудит.
Антонина Петровна прошептала про себя пару слов и выпила до дна. Смахнув с рюмки оставшиеся капли, сказала зло:
— Ну, что за несправедливость, а? Был бы нормальным человеком, я б его видела. Может беду отвела. Нет, доверился...
Баронесса посмотрела на растянутый над её головой брезентовый навес.