Томас почувствовал, как Антонина Петровна положила руку ему на лоб. Она что-то говорила, но что — он не мог разобрать. Тихоне стало тепло, как будто избу с утра засыпало снегом, сквозняки перестали носиться по полу, и жар от печки, наконец, его окутал, убаюкал, сделал добрее...
Перед тем, как выйти на полустанке сна, Чертыхальски понял, что сегодня он испытал настоящее незамутненное счастье, любовь и благодарность. Всё вместе. Одновременно.
11 О Природе
Очнулся Томас на чердаке цыганского дома. Поднял голову — никого. Его уложили на кровать, укрыли стеганым одеялом без пододеяльника, окно открыли, шторы опустили и ушли. Тихоня вдруг почувствовал себя маленьким больным мальчиком. Взрослые дали лекарство, уложили спать, а сами сидят в соседней комнате, шепчутся и переживают. Эта мысль его позабавила. Тихоня лежал и смотрел, как в пробивающихся между штор солнечных лучах летает пыль. Слушал, как по-домашнему уютно стрекочет сверчок, поскрипывают доски. Он заметил, сколько звуков окружает его. И почему раньше не обращал внимания? Прислушался к шелесту листьев, шуму ветра, далекому дребезжанию трамвая, сигналам автомашин...
За окном в переплетении ветвей абрикосового дерева летают скворцы — блестящие грудки, острые клювики.
Шмель пролетел.
А краски? Сколько красок вокруг! Оттенков...
Старое одеяло... Синее...Как платья у девочек, танцующих кадриль на маевке из далекого прошлого...
На пыльном подоконнике стоит алая звезда для новогодней ёлки. Стены побелены. Ржавые гвоздики и светлые квадраты — наверное, здесь когда-то висели иконки.
Паутина в углах... А люстры нет — только провода торчат.
Сколько он спал? Наверное, уже позднее утро...
Так не хочется вставать...
А запахи?! Комнатушку переполняли ароматы пыли, лаванды и эвкалипта, сушеного укропа и мяты. Здесь пахло молодым вишневым вином, женским кислым потом, коноплёй, сухой ромашкой, старой бумагой, дрожжами, семенами дыни, собачьей шерстью, прелой ватой — это от одеяла, снова пылью... Как же хорошо... Томас сладко зевнул. Ему хотелось ещё чуть-чуть понежиться в постели...
Очнулся под вечер. Рядом на кровати, обняв его, посапывала Леся. Тихоня пощупал свои ребра, грудь, лицо, макушку. Вроде все в порядке — голова на месте, ничего не болит, во рту только пересохло. Томас только подумал, что было бы неплохо проверить, а точно ли всё в норме, как Леся вдруг открыла глаза. Прошептала:
— Мне такое наснилось... Берегись...
Наверное, ей тоже захотелось узнать, в каком состоянии пребывает её мужчина.
Через минут пять, запыхавшиеся и мокрые от пота, они лежали «вальтом» на смятой простыне.
— Ну, ты... меня... и напугал... Я уже думала — убили.
— Не дождутся.
— Мы по магазинам, как вдруг срываемся и за тобой, — сказала Леся, доставая из-под кровати бутылку с минералкой. — Она к нам перебралась вместе с Катей. Говорит, теперь за тобой глаз да глаз нужен. В доме поселились, а я наши вещи сюда перенесла. Лестница крутая — не набегаешься, но всё равно хорошо.
Передавая друг другу бутылку, выпили воду.
— Смотри, какая красота, — сказала Леся, растопырив пальцы. На среднем тускло блестело золотое кольцо с камнем. Она включила ночник, и алмаз, отражая электричество, вспыхнул.
— Не люблю, — поморщился Томас. — Колются.
— Кто?
— Камни. Словно в глаза иголки втыкают. Неприятно.
Леся видела, что Тихоня говорит искренне. Она могла бы пошутить, что ты сначала подари, а потом зажмурься или надень очки, но промолчала. Томас мог купить сто камней — от него не убудет — вопрос, надо ли ей? Леся сейчас вдруг поняла, что ей от него ничего такого не надо... Был бы он только жив и здоров.
Положив голову Томасу на бедро, спросила:
— Лучше расскажи, с кем ты там озорничал.
Тихоня задумался.
— В два слова не уложишься... Хотя, нет, есть эти слова. Я теперь знаю, что ад существует. Железно.
— Да?
— Да. Потому что я узнал, что такое рай. Когда вы меня нашли, что удумали?
— Ну... всякое. Петровна осмотрела, говорит, все в порядке.