Услышав выстрел, Томас обернулся и заметил, что к его машине со всех сторон подбегают крепкие одетые во всё черное ребята. Они распахнули двери, схватили Тихоню за плечи и волосы, вытащили на асфальт. Томас не успел дернуться, как получил удар по почкам. Ему завели руки за спину, подняли и понесли к будке «зилка». Ни дать не взять — кража невесты. Когда Томаса забросили внутрь будки, там его уже ждали. Надев ему на голову черный мешок, начали волтузить кулаками и носками ботинок. Экзекуторы взяли бодрый темп и не снижали минут десять, пока «зилок» не остановился. Створки будки открылись и изрядно помятого Томаса вытолкнули на дорогу. Он не кошка, на лапы падать не умеет, но всё же Тихоне посчастливилось свалиться на бок.
Мешок сняли.
Тихоня прищурился, попытался вздохнуть — не получилось — резануло в боку. Хотел поднять голову осмотреться — не смог. Боль так сковала тело, что пришлось бессильно уткнуться лицом в дорожную пыль. Кровавый ручеек, обрастая серой корочкой, потек изо рта на землю.
— Привет, Чертыхальски.
Томас услышал над собой знакомый голос. Этот голос заставил его забыть о боли и найти в себе силы приподняться.
— Посадите его.
Тихоню подтащили к машине и прислонили спиной к колесу.
Перед ним — широко расставив ноги, руки за спину — стоял Фф.
— Ну, что, свиделись?
Томас огляделся. Перед ним свежескошенное широкое поле с маленькими домиками на горизонте. Позади зеленая стена деревьев. Сидел же он на проселочной дороге. Догадался: скорее всего, завезли за «Красный партизан».
— И что это было? — спросил Томас. Ему хотелось задать вопрос спокойно, уверенно, но не получилось — мешала кровь, заполнившая рот. Закашлялся, про себя проклиная всё на свете: малейшее движение молниями отдавалось в боках.
— Что было? Вторая попытка знакомства.
Тихоня сплюнул. Пошарил языком — недосчитался пары зубов с левой стороны. Правша бил.
— Тогда при чем здесь Ваня? Его за что?
— Водитель? А это для науки, чтобы сразу понял — валандаться не будем.
— Переборщили. Я — пацифист.
— Не прибедняйся.
— Ладно. Хватит, — поморщился Томас и, не разлепляя глаз, спросил: — Шо надо?
— Не веришь — ничего, — ответил Фф. — Просто решил ещё раз посмотреть без лишних свидетелей, как говорится, вблизи, каков он из себя... Томас. И, чего скрывать, хочу чуток помучить, а то несправедливо получается. Надо мной можно куражиться, а над Чертыхальски нельзя?! Добро должно быть с кулаками.
— Это ты-то добро, шелудивый? Ты — никто. Падаль.
— Обижаешь, я ведь тебя не оскорблял, — ухмыльнулся пастор и в провале его рта тускло блеснули металлические коронки.
— Ты же — пёс, даже хуже — сука. Все вы одним дерьмом мазаны, выскочки.
— Разве? Тогда почему я банкую, не скажешь?
— Для меня вечер мудренее.
— Хм, — черты лица пастора исказились, проскользнуло что-то хищное. — Надолго ли тебя хватит? Ты лучше скажи, чего поперся в такую даль? Сидел бы себе в Куеве, дрочил помаленьку на свои графики, а то приехал — напаскудил, хорошим людям помешал.
— Судьба.
Фф вдруг незлобно ругнулся:
— Откуда ты такой только взялся?
— Из табакерки.
— Ладно, хватит. Прощай.
— С чего это?
— Сейчас умирать будешь, — по голосу было слышно, что пастор не шутит.
— Хе-хе, а вот это дудки, — ответил Томас.
— Почему?
— Сегодня не Новый год.
— Причем тут Новый год?
Тихоня себя еле сдерживал, чтобы не застонать. Рядом с этим Фф было тошно не то, что разговаривать, думать! Все же пересилил себя, посмеялся:
— Вот что меня в вас бесит, так это ваша тупость. Ни хера вокруг себя не видите, не знаете, не интересуетесь. Ну, были у тебя тут свои дела, так хоть бы узнал, чем этот город славен, кто здесь живет и кто иногда гостит. Ох, дебилы... Пошел на хер, еблан.
— Не понял?
— Ты даже не догадываешься, во что вляпался, ебанько. Я не могу умереть.
— Кощей, да?
— Ага.
— И смерь в зайце?
— В сундуке...
Фф вывел из-за спины правую руку — блеснула сталь.
Полыхнуло огнем.
Сначала Томас увидел,как подпрыгнула его нога, задымилась ткань на брюках и в том месте, где было правое колено — образовалась дырочка. Боль пришла чуть позже. Странно, но он не почувствовал её так как должно быть. Пришла мысль: наверное, это шок, и по-настоящему больно станет через пару секунд. Он смотрел на простреленную ногу. Заныло, закрутило, словно на погоду и всё — терпеть можно.