— Es ist nicht alle Tage Sonntag. Alles geht schief.
21 Пора домой
Не успел пасторский кортеж отъехать от Могилы, как им пришлось остановиться. Все сидящие в «форде» оторопели, увидев, как к ним по встречной полосе приближается странная машина с открытым верхом!
— What is the shit? — прошептал пастор.
— Это «Штайр-Пух», — ответил водитель, — тот самый грузин, доставивший Томаса на встречу к Натаван и Кристине.
— What?
— «Хафлингер». Австрийский.
Тем временем, джип остановился перед носом «форда», перегородив путь к отступлению. В нем сидели военные с винтовками старинного образца. Василий Краснофф пытался что-то сказать. Сейчас он был похож на рыбу в садке — открывал рот и тут же закрывал. Пастор отказывался понимать, почему у него всё летит к такой-то матери? Только что он был победителем, предвкушающим зрелище сладкой мести, и вот, пожалуйста, приходиться драпать! Что они вообще делают в Диком поле? Почему не пьют пиво или кофе в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, в Новом Орлеане, штат Луизиана, Сиэтле, штат Вашингтон? Кто эти военные? Расстрельная команда? Может он бы и нашел ответы на столь непростые вопросы, но тут с «Хафлингера» на асфальт спрыгнул офицер в мундире кайзеровской армии. На голове шипастый кожаный шлем пикельхаубе и большие водительские очки. На плече висит сумка фельдъегеря, кожаные перчатки с раструбами. Сапоги надраены.
Военный подошел к «форду» со стороны пастора и постучал в окно. Краснофф опустил стекло и в салоне к запаху одеколона «L`adieu Aux Armes», примешалась вонь от выхлопных газов тарахтящего двигателя «Штайр-Пуха». Пруссак молча передал в руки пастору бумажный пакет, козырнул двумя пальцами и, красиво повернувшись на каблуках, направился к своему броневику.
Василий Краснофф, разорвав сургучную печать, вытряхнул из конверта несколько бумаг. Это была пачка билетов на самолет «Донецк-Киев» и «Киев-Нью-Йорк» — чартер.
Вылет из Донецка через полтора часа.
22 Кровушкой запахло
...Власть. Что может быть приятней власти? Тем более, если ты, когда-то немощная, часто прогуливающая в школе уроки физкультуры, вдруг обретаешь необъяснимую силу и выносливость? Благодаря урокам Князя теперь ты способна любого испепелить одной непоколебимой уверенностью в себе. Ты своей ловкостью, хитростью и мастерством фехтовальщицы низвергаешь врага, и не какого-то неумеху-варвара, а настоящего преторианца. Да у него шрамов хватит на целую пиратскую команду, а наград — на роту спецназа. Но разве это ему помогло?
Есть много приятных вещей в этой жизни. Любовь, жажда и её утоление, вино и деньги... Все это хорошо, но власть... Ничего не может быть прекрасней власти. Когда вкус силы приходит в детстве, то она воспринимается как должное. Почувствовав власть уже взрослым, думаешь, что она есть награда за терпение, мужество и храбрость. Вкусив власти, понимаешь, что границы возможного для тебя расширились навсегда. Ты становишься другим. Сила и власть — это ещё и всепрощение. Как можно обижаться на тех, кто слабее тебя, ниже тебя? Кто теперь недостоин не то, что с тобой рядом стоять, а и думать о тебе, называть своей ровней. Ни с чем несравнимая сласть видеть врага, стоящего перед тобой на коленях. Удивленного, не понимающего, как это произошло, живого врага с мертвыми от ужаса глазами...
Олеся знала, что победит. Дровосек за десять секунд голыми руками убивает трех человек, стреляет точно на два километра, владеет всеми видами стрелкового оружия. Нет, он правильно держит шпагу, но не более того. Проблема «пасторов» — незнание русской классики. Прав был Козьма Прутков — нельзя объять необъятное. Пусть Олеся не так сильна физически, у неё нет молниеносной реакции, она не может стрелять по-македонски с двух рук, не бросает на двадцать метров ножи. Ей этого и не надо. Здесь и сейчас она всего-навсего научилась биться на шпагах и этого для победы вполне хватило.
На второй минуте поединка она краем глаз заметила, как пастор с делягами сел в машину, бросив своего наёмника ей на растерзание. Когда «форды» отъехали, Дровосек расстался с надеждой. Оружие, до этого сопротивлявшееся из последних сил, начало клинить. Несмотря на это Олеся не помышляла о снисхождении. Она просто не могла остановиться. Жажда власти захватила её всю без остатка. Враг никогда ещё так не страдал. Его разрывала скорее боль не физическая, но моральная. Попытки справиться с девушкой, обхитрить её, легко отбивались. Сталь из Толедо много раз прошла сквозь мышцы, парализуя руки и ноги, но не могла остановить волю и разум. Другой бы давно лег на землю и умер, но Дровосек был упертым.