— Беженки.
— Да. Фф такой же финт провернул. По яйцам словил, а я, идиота кусок, и рад радешенек.
Томас взъерошил пятерней затылок.
— Вот олух! Но... Тоня, вот, как на духу! Скажешь, давай всё заверну, переиграю. Хоть режь — не соглашусь! Даже передать не смогу, как мне там было хорошо!
— Дурак ты пятихатский! Кристине по этой части равных нет. Боль и страсть на грани — два в одном. Крутанула от души. Может немного переборщила, чтоб всякого надумал. Тебе же казалось, что в рай попал?
Томас посмотрел на баронессу удрученно.
— Угу.
— Так она специально. Ублажила с походом. Вам мужикам что, много надо?
— Обидно... Моим же оружием, словно котенка.
— Ты сколько лет на охоту не выходил, чего дергаешься? Забудь.
— Как просто у тебя выходит...
— Что Князь сказал?
— Говорит не ты первый и не последний.
— Вот и я о том же.
Томас снова опустил голову, машинально поправил брюки.
— Устал я. Зная дату своей смерти, привыкаешь к ней и начинаешь невольно подгонять время.
Антонина Петровна вздохнула, под ней жалостливо скрипнула сетка кровати.
— Это грех.
— Знаю.
— Кстати, луна тебе благоволит. В Тельце. Девиз на первое: «лучше хорошо знакомое зло, чем еще неизвестно какое добро». А вдруг пронесет?
— Меня? Точно пронесет, да так, что и до толчка не добегу, так буду кишками да кровищей срать...
— Типун тебе на язык!
— И на все члены...
— Да хватит каркать, блядь! Говоришь, как с маленьким. Вот дала бы по заднице!
Томас встрепенулся, перейдя на максимально громкий шепот, почти закричал:
— Ты мне лучше скажи, чё он такой всё ухмыляется? Всё знает, предугадал, рассчитал. Это не Краснофф тебе, не забалуешь. По плечику похлопает, в глазки заглянет — само радушие. Сказки рассказывает, послушаешь, прямо кот-Баюн. Клокотит ведь всё внутри, наружу рвется, а он ухмылочки... Вот зачем в Лесю вцепился? Ты бы послушала этот бред! Поле-море! По ушам катает, а она и рада, дура. Стыдоба так опускаться. Ради кого? Чистенькой? Так уже нет, — я постарался. Зачем она ему?
Баронесса чуть отстранилась от Тихони.
— Во, даешь... Он же тебя выручил! «Спасибо» вернул.
— С чего это?
— В обмен на урок фехтования.
Глаза Томаса Чертыхальски во тьме вспыхнули алым.
— Сам спроси!
Помолчали. Тихоня выпрямился. Из его рта начал валить пар. Воздух вокруг заморозился.
Баронесса подушечками пальцев погладила Томаса по спине, успокаивая.
— Князь он и есть Князь. Политик. Тут добреньким быть нельзя. Быть нигде и везде, всюду поспевать. Ты думаешь, ему легко?
— Я не о нем, я о себе. Меня ведь, меня как барана на убой ведут, и ради чего? Что за напасть такая гадание раньше времени проводить? Никогда такого не было! Это если, какой-нибудь вьетнамец выиграет, мы что будем в феврале гадать?
Томас зашептал тихо-тихо:
— Это же всё — конец. Я даже снега не увижу.
Тоня отстранилась.
— Ты это, свои хотелки оставь. Раз решил, значит, тому и быть и против него никто не пойдет. Сейчас с нами задираться себе дороже — мы хоть убогие, да с гонором. Кто бы мог подумать, что снова будем себе хозяева...
— Надолго ли?
— А ты не торопи. Наше время пришло: лихое, веселое...
— Веселое? Да уже тошно от этой веселухи! Мне тошно! За окно выглянешь — день насмарку. Уж видел-видел, но такого? Родятся-суетятся, а для чего? В какой переулочек забредут, убогие?
— Ты чё? Да ничего не меняется! — усмехнулась Тоня. — Они не меняются. Какие были, такие и остались.
Томас вдруг потер кончик носа.
— Нехорошие у меня предчувствия.
— И у меня не свадебное, но я-то не ною? Думаешь, одним нам худо? Князь, вон, с утра белый, как полярный мишка. Ты знаешь, что почти все приглашенные прислали замену? Это что же выходит, мы за традиции, обычаи, а этим насрать?! Ты им почти по сто лет прибавил, а им, оказывается, уже не надо гадания. Вот Князь и буянит... Хотя виду не кажет.
— Это он буянит? А я? Да мне ему в рожу дать не страшно! Вот тебе, гад, предупреждал же, вот ещё раз, чтоб неповадно было.
— И что, поможет? Ох, Томас, уж от кого — от кого, но от тебя не ожидала. Ну, посмотри, что ты говоришь. Ты сам себе хоть веришь?
Чертыхальски помолчав, ответил грустно:
— Нет.
— Уясни главное, в который раз говорю, а до тебя всё не доходит: в жизни нет порядка, нет справедливости. В тот редкий момент, когда к нам приходит первое и второе, нам они уже не нужны. Потому что в жизни нет справедливости, и нет порядка.