Молода тихо засмеялась, прикрыв рот кулачком. Покачивая сына, ответила:
— Мечтать не вредно. Наверное, готовы сами мебель загрузить? Не дождутся. Так и передайте. А вам... Что сказать? Ищите в другом месте — здесь район для детей не подходит. У вас же, как я поняла...
— Хулиганы... Так и вы... У вас... Почему не съезжаете?
— В два слова не скажешь, — ответила Катерина.
Чертыхальски невольно признал, что когда она улыбалась, то словно исчезала в пространстве и на её месте возникала та самая точка, к которой стремятся все магнитные стрелки Земли. На эту женщину хотелось смотреть. Она была похожа на самый любимый сон или воспоминание об этом сне. Наделенная каким-то гипнотическим притяжением улыбка Кати вдруг сделала Томаса мягким, как ковыль, как мякоть спелого инжира, как девичий животик.
Если так дальше пойдет, то...
Пора с этим кончать.
Всё — слабость ушла.
Решимость.
Трезвость.
Воля.
Томас, уже не таясь и еле заметно дрожа — это от предвкушения, — посмотрел на чистенькую.
Что ему даст сие путешествие?
Приобретет ли он или потеряет?
Тоня всё верно рассчитала — слишком долго он мучал себя бесконечным ожиданием церемонии. Неотвратимость скорого финала вытеснила из его головы остальные мысли и желания, лишив удовольствий, а вместе с ними и самой жажды жизни. Ему нужна была хорошая встряска. Незачем врать себе — он же приехал за чем-то подобным! Окунуться в молодость, вернуть забытые запахи, снова ощутить вкус еды и... узреть краски чужих душ.
12 Сияние души Кати
Серое. Серое есть у всех. Здесь серость обыденна — как дождь за окном — лень перебирать. Праздность, лишний съеденный на ночь кусок булки, седьмая-восьмая, да кто там уже считает, выпитая рюмка...хлопок ладонью по спине дочки... Что притворяешься? А теперь поплачь по-настоящему! Снова алкоголь. Ей нельзя пить.
Серое — это жизнь.
Это сама жизнь.
Такая, как она есть.
Таким добром никого не удивишь.
Розовое...
Когда-то давно он любил препарировать именно розовое.
Никогда не понимал чужих пристрастий к серому и черному.
Но он не оригинален — не гурман. Розовое всем нравится.
Розовое — это Стыд...
Розовое — это смазка греха.
Стыд связывает крепче стали и давит тяжелее гранита. Кто не понял: сталь — это память, а гранит — кладбищенская плита, символ ожидания смерти.
Стыд — это одновременно и пряность: истинная приправа жизни.
У неё должно быть много розового, если верно то, что Томас о ней знает. Этой чистенькой есть что скрывать... Там есть, на что посмотреть.
Нашел...
Свежее...
Сияние этого заглушает все остальное...
Томас искал и увидел, как наяву.
...она никогда не трогала себя внизу, даже в девичестве — мешало строгое воспитание, — но после пробуждения плоти, ещё девочкой, она гладила свои груди и они у неё стали как... как... Её грудь отзывалась на любую ласку. Бьющие во все стороны молнии Теслы, наэлектризованный цеппелин «Гинденбург» перед взрывом... — это её груди.
Такого он никогда ещё не видел, но это было правдой.
Перед глазами Томаса поплыли карамельные разводы, небо стало багряным и по нему поплыли персиковые облака...
В голове зазвенело пронзительно, монотонно, потом начало гудеть, словно он попал в будку с генератором. Томас понял, что если последует вслед за конфетным, то придется снимать рюкзак...
Отвернулся и снова нашел. Вот оно, ослепительно-розовое, переливается, дурманит маковой пыльцой.
...она до сих пор кормит грудью. Сына. И ей приятно. Это не то чувство, когда мать отдает молоко, и освобождается от его бремени. Ей просто приятно. Очень. Она ничего не может с этим поделать. И из-за этого ей стыдно. Она думает, что это — ненормально. Поэтому розовое. Много розового. Карамельного. Сладкого. Вкусного. От такого сложно отказаться. Такое притягивает. Завораживает. Прилипает к пальцам. Въедается в кожу. Проникает в вены, отравляя тело и душу.
Чтобы выбраться из патоки удовольствия, необходима твердость и сила воли...
Раньше Томас не утруждал себя борьбой с милыми сердцу слабостями. Насыщался до изжоги, лакал чужой Стыд до беспамятства, но сейчас не пришлось прилагать много усилий, чтобы вынырнуть из розового. Как фермер выкорчевывает сорняки из пересохшей земли, так и он силой воли оторвал себя от поедания сахарной ваты.
Помогло разочарование.
Это и все? Это весь стыд?
А сотни мужчин? Её тело билось в конвульсиях, она сходила с ума, слепо покоряясь животной хищной страсти, и при этом не раскаивалась, не мучилась вопросом, за какие заслуги небеса или сама Природа одарили её таким счастьем.