Накаркал.
Ещё как.
Томас вышел на улицу. Успел сделать насколько шагов, как вдруг пришлось остановиться — в изголодавшиеся по кислороду легкие ворвался морозный, сладкий, как антоновское яблоко, воздух. За ночь выпал снег и миллиарды микроскопических зеркал, отражая солнечные лучи, устроили его привыкшим к полумраку глазам настоящую пытку. Зажмурившись, Томас прикрыл тыльной стороной ладони лицо и, поэтому, не мог видеть, как к нему кто-то подбежал. Тишину распорол женский визг — это баронесса пыталась предотвратить неизбежное... Но всё впустую... Закутанный во все черное высокий человек с искаженным бледным лицом сбил Томаса Чертыхальски с ног и толкнул в снег. Прошипев: «Jüdisches Schwein», — человек в чёрном побежал к стоящему вдалеке экипажу. Только он запрыгнул на подножку, возница свистнул, и кони рванули с места.
Томас сначала ничего не почувствовал, ему только показалось, что по необъяснимой причине он медленно-медленно, как во сне, падает, но не на промерзшие камни мостовой, а в пух, и прах, и порох... Когда же он уткнулся спиной в снег, Томасу вдруг сталохорошо, нежно и мягко. Ласковые, как девичьи пальчики, молнии рыскали по его телу. Спину приятно холодило, а в голове, особенно там, где затылок, растекся жар. Сознание затуманилось, но вдруг он почувствовал... Что-то давило на ноги. Приятная истома ушла, и Томаса словно схватили холодные железные клещи, зажали и начали трясти. Издалека, через ватное облако, донесся голос, который просил, умолял о невозможном — выйти, вынырнуть хоть на секундочку из этого прохладного тепла. Вот дуреха! Неужели человек по своей воле способен лишить себя такого неземного удовольствия? Оказывается, может. Томас просто так, ради любопытства привстал, чтобы посмотреть, кто же его держит, кто давит на колени, кто его зовет, наконец? И пошел-пошел из тумана вверх-вверх на голос...
Когда Тихоня открыл глаза, то увидел утреннее девственно-прозрачное небо, белые облачка и умытое снежком апельсиновое солнце.... Он лежал на мостовой в объятиях Антонины Петровны. Вокруг стояли люди и говорили на незнакомом языке. Ещё он увидел похожего на преподавателя университета лобастого бородатого мужчину с маленькими очками на мясистом носу. Он тоже что-то говорил и указывал...
На что?
Томас опустил глаза и не сразу понял, что из его бока торчит рукоять кинжала с красивой отделанной желтоватой костью ручкой.
— Кровь черная — в печень попал... — дошло до сознания.
Учитель приказывал:
— Кинжал не трогать! Тоня, я за ноги, вы и ребятки, за плечи. Давайте в мой экипаж, а там видно будет... Скорее, голубушка!
Это были последние слова, услышанные Томасом Чертыхальски в небольшом городке, который мы сейчас называем — Брестом. Когда Тихоню подняли, он от нахлынувшей волны боли потерял сознание и пришел в себя только спустя две недели на Хоревице, в резиденции Князя Киевского.
Все это время «учитель» был рядом, но больше наблюдал не за Томасом — его здоровье не вызывало опасений, — а за лекарями, чтобы те не ленились. Вечера Князь проводил с баронессой — они сидели в гостиной, гоняли чаи, курили папиросы, спорили, пытаясь расшифровать символы прошедшего гадания. Говорили о будущем, которое их ждало, и, конечно, о судьбе молодого человека, собственно его напророчившего.
Обсуждать было что. Как только здоровье Тихони пошло на поправку, к Князю прибыло посольство от пруссаков. Оные требовали выдачи некого Томаса Чертыхальски, обворовавшего, опозорившего и, наконец, убившего поданного Герцога Пруссии. Совокупность сих фактов, по мнению послов, требовало достойной оценки, коя обязана последовать по прибытии вышеназванного подозреваемого в преступлениях в Бранденбург. Князь уведомил послов, что Томас по независящим от него причинам в данный момент не в состоянии выдержать столь долгий путь для праведного и справедливого суда, поэтому некоторое время должен находиться по месту лечения. Когда посольство удалилось, Князь и баронесса единодушно пришли к выводу: Тихоня должен покинуть Киев.
Вы подумаете, если кража пергаментного свитка имела место, но при чем здесь убийство? Поясняю. Братья Шульцы после утраты одной части пропуска не знали, как их примут в Бресте, и допустят ли к церемонии. Сначала всё шло хорошо. В коридор часовой лавки братья вошли вместе — плечо в плечо. Иоганн достал пиастр и подал его гусару. Мадьяр взял монету, посмотрел ближе, куснул, словно хотел проверить, не фальшивая ли она, и затем подбросил в воздух. Ловко поймав пиастр, он сказал:
— Господа, вы не имеете права присутствовать на церемонии вместо вашего брата, ибо в приглашении написано, Иоганн Шульц, а не Михаэль или Ральф.