– Фабрицио. Есть просьба, непременно личная. Я чрезмерно уважаю вкус моей супруги, Александры Александровны, но Психею делать решительно нельзя.
– Как пожелаете, мой друг, - выдержав почтительную паузу, произнес Томазио. Тем не менее, на его одухотворенном лице, полном красок жизни, выразился немой вопрос. Надеждин, будучи человеком проницательным, прочитал его. Оба помолчали еще с минуту. Наконец, с каким-то тревожным движением души, отразившемся на лице, князь произнес слегка приглушенным голосом:
– Я покажу тебе один портрет. Он в дальней комнате, на третьем этаже.
Томазио выразил полную готовность последовать за князем. В этой комнате, уже давно оказавшейся во власти пыли и запаха ушедшей старины, у дальней стены висел портрет, задернутый траурной тёмно-багровой тафтой. Князь резким движением избавил полотно от мрачного покрова.
Фабрицио был поражен увиденным. Молодая дама, взиравшая на своих непрошенных гостей, была восхитительна и грациозна. Ее кожа сверкала, а глаза, такие глубокие, как чистый родник, сияли нескончаемыми глубинами моря. Весь ее полный стан дышал изящностью, ее покатые плечи словно блестели. Вся благородная кровь переливалась в ней, и это было видно даже на холсте. Александр Николаевич поставил два стула напротив портрета, зажег торшеры. Расположившись перед незнакомкой, князь поведал Фабрицио историю, о которой в свете молчал всю свою жизнь.
Было это давно, задолго до женитьбы. Он был молод, как и она. Никогда в жизни князь не испытывал более таких высоких чувств, таких страстных, пылких, и, одновременно, нежных и трепетных. Она умерла молодой. Умерла от наследственной болезни. Ее портрет напоминал ему об ушедшей молодости. О той божественной искре, которая когда-то разжигала в нем жизнь и тягу к рыцарским подвигам, воспетых Вальтером Скоттом в своих романах. Разумеется, Надеждин любил свою жену, детей, и ни в коем случае не сожалел о своем окончательном выборе. Нет, совсем нет. Просто в ней, в этой грациозной богине сошлись его грёзы о не наступившем будущем и сны о безвозвратно ушедшем прошлом. Именно ее он называл своей Психеей в пылких и страстных письмах. Фабрицио был задумчив и хмур, рассказ князя произвел на него большое впечатление.
Время шло. Парадный зал уже украшали новые скульптуры, а о том самом разговоре князь более не вспоминал.
Италия. Страна великих мастеров. Солнце пряталось за горизонт. Томазио всегда допоздна задерживался в мастерской. Гипсовые модели рук, головы греческих богинь, рисунки, наброски. Но одну ночь он задержался особенно долго, в глубоком размышлении раскуривая трубку. «Нет ничего более вечного, чем красота, воспетая искренней любовью», - думал Томазио. Он обладал феноменальной памятью. Как и Надеждин, он никак не мог забыть ту волшебную красоту, которую он однажды увидел в тайнике князя. Наконец, как человек, твердо решившийся на какой-то важный поступок, требовавший от него всех усилий, он пододвинул к себе пустой лист и принялся что-то изображать…
Петербург. Надеждиных удивили известием о том, что из Италии к ним едет мраморная скульптура! Все в трепетном ожидании. Вся семья знала, что этот подарок был от Томазио.
– Папа, быстрее идем, скульптуру уже установили в парадном зале! – звонко восклицала дочь Надеждина.
– Папочка, пойдем же! Кого же нам привез Томазио?
Они вошли в залу. Вся семья застыла в трепетном восторге. Это была Психея. Такая искренняя, такая красивая и грациозная… Ей не было равных в этом зале. Томазио превзошел самого себя этой несравненной работой.
Но в большем изумлении пребывал князь. Эти черты… это лицо… Не знал он, выразить ли гнев, или восторг за такой, без сомнения, смелый поступок. Но в этот же миг ему представился богатый зал в Петергофском дворце. Он, молодой и статный, в военном мундире, а там, напротив – она… Они кружили вальс, такой лёгкий, такой музыкальный, ее руки касались его плеч. Он смотрел на нее преданным взглядом влюбленного рыцаря. Музыка играла – хотя музыкантов не было. В воздухе витал аромат, такой сладкий и бархатный… словно это был сон.
Старый князь вздохнул. Луна по-прежнему освещала одинокую залу. Александра Александровна умерла два года назад. Теперь умер и Томазио. Но по воле судьбы, прихоти которой столь странны и непредсказуемы, в вечности останется жить первая, пламенная любовь старого князя, воскресшая из холодного мрамора рукой настоящего мастера.