Тео лишь тяжело вздохнул и кивнул, но в его взгляде была забота, не спор.
– Кстати... – он замолчал, подбирая слова, будто боялся взорвать бомбу. – Ты же понимаешь, что рано или поздно они узнают о ваших отношениях. И тогда всё станет хуже. Гораздо хуже, чем если скажешь сам.
Я встретил его взгляд, и на секунду между нами повисло молчание. Внутри клокотала ярость, но не на него – на ситуацию. На отца. На этот чёртов мир.
– И что, – усмехнулся я мрачно. – Я должен прямо там, за ужином, признаться, что встречаюсь с дочерью их врага? Думаешь, это будет хорошая новость?
Тео пожал плечами.
– Лучше услышать это от тебя, чем от кого-то ещё.
Я облизнул пересохшие губы, сжал кулаки.
– А если отец спросит, что мы делали с Гарсией? – спросил я резко, и взгляд у Тео дрогнул.
Он всё же усмехнулся, будто горько, без радости.
– Он уже знает.
Я закрыл глаза, резко втянул воздух, а потом со всей силы ударил кулаком по столу. Боль пронзила руку, но это лишь немного заглушило то, что творилось внутри.
Всё усложняется. Всё снова превращается в грёбаный хаос.
Рано или поздно я должен буду выставить наши отношения на свет. Это не проблема — я готов. Проблема в другом: я не хочу снова возвращаться в криминал. Не хочу врагов, крови, вечного страха. Я хочу только её. Хочу нормальной жизни, которой у меня никогда не было.
На отца мне плевать. Он всё равно всегда осуждал мой выбор. Всю мою сознательную жизнь.
Лаура
Когда такси остановилось у дома, сердце забилось в груди так, будто я снова стала маленькой девочкой, возвращающейся после долгого отсутствия. Стоило мне подняться по знакомым ступенькам и нажать на звонок, как дверь распахнулась — и на пороге появилась мама.
Она стояла всего пару секунд, вглядываясь в меня, а потом её глаза заблестели, и она почти потеряла контроль над собой. Я едва успела открыть рот, а она уже прижала меня к себе так крепко, будто боялась отпустить. От её тёплых рук, от родного запаха – чего-то ванильного и до боли знакомого – у меня защипало в глазах.
– Мам... – выдохнула я, но слов больше не было.
Она провела меня внутрь, и мы, как будто по невидимому ритуалу, заварили кофе. Маленькие чашки, тонкий фарфор, сладкий запах — всё, как всегда. Мы сели в гостиной, где каждая деталь напоминала мне о детстве: старое кресло у окна, фотографии на стенах, мягкий плед на диване.
Я знала, что не могу сказать всего. Что правда о потере ребёнка должна остаться только между мной и Дэймоном. Это был наш ребёнок. Наши боль и тайна. Никто не поймёт так, как мы.
Я глубоко вдохнула, сжала руки и всё же решилась:
– Мам... мы сошлись. – Голос дрогнул. – Мы снова вместе.
Я подняла глаза, готовая увидеть разочарование или упрёк, но вместо этого встретила лишь мягкую, почти материнскую улыбку.
– Я очень рада за вас, – сказала она тихо и обняла меня. – Если это делает тебя счастливее хотя бы на каплю — я принимаю твой выбор.
Моё сердце будто растаяло. Я прижалась к ней так, как в детстве, когда после кошмаров приходила к ней ночью и пряталась под её тёплой рукой.
– А как же Хартманы? – вырвалось у меня. – Они ведь никогда не смогут просто принять это.
Мама чуть отстранилась, заглянула мне в глаза, и её голос стал твёрже:
– Это их проблема. Да, с ними будет трудно. Но эта война между семьями — вечная. И если кто-то должен её закончить, то почему не вы? Дети не должны страдать из-за ненависти родителей. Никто не имеет права запретить тебе любить.
Я кивнула, стараясь поверить в её слова. Но где-то глубоко внутри уже знала — с его родителями всё будет не так просто. Там никогда не бывает просто.
Дэймон
Мы поехали втроём. Лука сидел сзади, уткнувшись в планшет, Тео молчал, а я держал руки на руле, постукивая пальцами по коже. В голове крутились сотни мыслей: о том, что отец будет спрашивать, о том, что придётся отвечать, и о том, как уйти от вопросов, на которые отвечать я не собираюсь.
Свадьба. Исчезновение. Всё, что я тщательно скрывал. Но хуже всего то, что он, скорее всего, уже знает больше, чем говорит. С ним иначе не бывает.
Когда мы вошли в дом, нас встретила мама. Её взгляд задержался на Луке чуть дольше, чем на нас, и я заметил, как уголки её губ дрогнули. Она провела нас в столовую, где всё было слишком аккуратно, слишком правильно — как будто мы вернулись не домой, а в чужой музей.