Я узнал, что её мама забеременела Лаурой в девятнадцать. Узнал, какой была Лу в детстве — упрямой, шаловливой, неугомонной. Узнал, что Мэди была её полным отражением, копией, и представлял, как эти две девчонки вместе переворачивали дом вверх дном. Иногда я смеялся, иногда просто улыбался. В каждой её детской истории я видел ту же девчонку, которую люблю сейчас.
Я не был лучше. Нет, я был хуже. Упрямый, дерзкий, вечно нарывающийся на неприятности. Если честно, я был настоящим кошмаром для своей семьи, и от этого мне становилось смешно. Может быть, именно поэтому мы с Лу понимаем друг друга так хорошо.
Мы болтали, смеялись, ели. И на какое-то время казалось, будто всё нормально. Словно никакой войны не существует, словно за стенами этого дома нет ни отцовских интриг, ни старой ненависти. Только мы.
Когда ужин подошёл к концу, я поднялся из-за стола, собираясь уходить. Но её мать неожиданно остановила меня:
– Дэймон, почему ты уходишь? – её голос был спокойным, почти тёплым. – Ты можешь остаться у нас. Дом огромный, места хватит.
Я улыбнулся ей.
– Только если Лаура согласна.
Мой взгляд сразу нашёл её. Конечно, её снова поставили перед фактом. Но я видел — в этот раз она не собирается возражать. Её глаза выдали её быстрее, чем слова. Она чуть смутилась, но всё же кивнула.
– Я согласна. Оставайся, – тихо произнесла она.
Лаура
Мама улыбнулась нам и обняла, а потом направилась в спальню, оставив нас одних. Было уже поздно, дом постепенно погружался в тишину.
Я осталась на кухне, чтобы убрать со стола остатки ужина. Дэймон ушёл в гостиную, и я знала, что он ждёт меня там.
Но наедине со своими мыслями... я снова утонула в тревоге.
Я вроде успокоилась после его слов, но новость о том, что его отец теперь в курсе, всё ещё стояла у меня в голове тяжёлым камнем.
Что будет дальше?
Мы только начали жить с чистого листа, только почувствовали, что впереди есть что-то большее, чем бесконечная борьба. И теперь... если его отец решит тронуть мою семью... Не дай бог.
Я резко отогнала эту мысль. Не хочу даже допускать её. Но она всё равно возвращалась снова и снова, словно назло.
Конечно, и у нас, и у Хартманов всегда хватало охраны. Мы не были беззащитны. И всё же — шанс оставался. И от этого внутри холодело.
Надо будет поговорить с Дэймоном. Нельзя оставлять это просто так. Но в то же время я понимала: мы не можем контролировать всё. Мы не можем решить за взрослых их давнюю ненависть. Нам остаётся лишь ждать, когда мои родители сядут за стол переговоров с Хартманами.
И я не знаю, чем это закончится.
Но я точно знаю одно: если это будет означать конец вражде — я буду счастлива. Даже больше. Я буду прыгать от счастья, если нам с Дэймоном удастся поставить точку там, где её должны были поставить ещё двадцать лет назад.
Я уже закончила убирать со стола, вытирая последнюю чашку и рассеянно глядя на её гладкую поверхность, когда вдруг почувствовала, как крепкие, горячие руки легли на мою талию, обжигая кожу даже сквозь ткань одежды. Его прикосновения всегда были такими — будто ток пробегает по венам, заставляя сердце биться чаще. Он прижал меня к себе, и я на мгновение перестала дышать.
Его дыхание коснулось моей шеи — моего самого уязвимого места, от которого у меня буквально подкашивались ноги. Казалось, ещё немного — и я выроню эту несчастную чашку, так сильно дрожали мои пальцы.
Я едва слышно выдохнула, пытаясь справиться с собой, но тут он скользнул губами ближе к моему уху, легко облизнув нежную кожу там, где всегда было слишком чувствительно. Я едва не вскрикнула и прикусила губу, чтобы не выдать себя громким стоном.
– Я уже заждался, – прошептал он низко, хрипловато, его голос дрожал от нетерпения. – Почему так долго?
Он зарылся носом в мои волосы, вдыхая мой запах так жадно, будто только он мог его успокоить.
Я попыталась хоть как-то сопротивляться, усмехнувшись сквозь дрожь в голосе:
– Дэй... нет. Мне хватило твоих братьев. А тут ещё и мои родители...
Но он даже не собирался меня слушать. Его нетерпение всегда брало верх.
Он легко подхватил меня на руки, будто я ничего не весила. Я ахнула, инстинктивно обхватывая его за шею, и прижалась к нему крепче, чтобы не выронить ту самую чашку. Но она уже была заброшена на стол — его сильные руки не оставили мне выбора.