— Лучше? — сорвалось с моих губ. — Вы называете это «лучше»? Где вы были, когда вашему сыну было тяжело? Когда он захлёбывался в проблемах? Когда он... чуть не покончил с жизнью? — слова вырвались слишком резко, но я не могла остановиться. — Вы ведь даже тогда нашли силы только обвинить его!
Её губы дрогнули, будто она собиралась что-то ответить, но я подняла руку, останавливая.
— Довольно, — отрезала я.
Я резко развернулась и вышла во двор. Воздух ударил в лёгкие, но легче не стало. В голове пульсировала одна мысль: может, я была слишком резка? Может, стоило промолчать? Но тут же внутри взыграла гордость. Нет. Я не позволю никому — даже его матери — разрушить то, что мы строим с Дэймоном.
И тогда я почувствовала знакомое тепло. Чья-то ладонь легла мне на плечо. Я даже не оборачивалась. Я знала, чья она.
Он встал передо мной и заглянул прямо в глаза.
— Лу, что случилось?
Я вздохнула, собравшись с мыслями.
— Я говорила с твоей мамой. Но я поставила точки над «и». Я ясно дала понять, что ничто не разрушит наши отношения.
Его губы тронула мягкая улыбка. Он притянул меня ближе и поцеловал в макушку.
— В следующий раз я сам прослежу, чтобы никто не посмел испортить тебе настроение, — произнёс он тихо, но в его голосе чувствовалась сталь.
Я улыбнулась в ответ, а он бережно убрал выбившуюся прядь волос за ухо.
— Сейчас я позову Луку, и мы поедем.
Я кивнула и направилась к машине. В груди всё ещё дрожало от пережитого разговора, но его слова стали для меня щитом.
Дэймон
Я аккуратно подхватил Луку на руки, его тёплые ладошки обвились вокруг моей шеи, и он тихо засопел, будто доверял мне безоговорочно. Для него я был опорой, защитой, и я чувствовал, как эта маленькая тяжесть на руках становится одновременно и грузом ответственности, и источником силы. Я осторожно усадил его в детское кресло, проверяя каждую застёжку так, словно от этого зависела целая жизнь. Провёл ладонью по его волосам — мягким, тёплым, чуть пахнущим детством и молоком.
Затем обошёл машину, открыл водительскую дверь и сел на своё место. Но прежде чем завести двигатель, я позволил себе задержаться. Мой взгляд скользнул на Лауру. Она сидела чуть повернувшись к окну, но я видел её профиль. Её ресницы дрожали, губы приоткрыты, словно она о чём-то думала слишком глубоко. Мне нужно было убедиться, что с ней всё в порядке. Я не мог тронуться, пока не проверю.
— Всё нормально, Лу? — тихо спросил я, положив ладонь на её колено.
Она повернулась, и её глаза встретились с моими. В этих глазах было всё: и усталость, и страх, и вера. И в этот миг я понял, что готов ехать хоть в ад, если она будет рядом.
Я повернул ключ, и двигатель загудел. Машина плавно тронулась с места.
Лаура
С первых секунд поездки воздух в салоне ожил. Лука заговорил. Его голос — звонкий, быстрый, будто журчание ручья, — заполнил всё пространство. Он рассказывал обо всём сразу: про игрушки, про соседа, про смешную собаку во дворе. Слова срывались, путались, но он не останавливался ни на секунду.
И я ловила каждую мелочь. Его смех, его интонации, то, как он машет руками, будто хочет нарисовать картину прямо в воздухе. Я смеялась вместе с ним, вставляла комментарии, и даже Дэймон — обычно серьёзный, сосредоточенный — улыбался. Улыбался так, как улыбается человек, у которого на секунду отняли все боли и вернули утраченное детство.
Я смотрела на них обоих и понимала: Лука — это не просто «младший брат». Он был для нас маленьким лучиком света. Тем, кто соединяет нас и заставляет вспомнить, что мир не только про боль и предательство.
Мы доехали до дома так быстро, что я даже не заметила дороги. Лука, едва открылась дверь, выскочил первым и, смеясь, плюхнулся на диван в гостиной. Мы с Дэймоном переглянулись, и на наших губах мелькнула одинаковая улыбка. Она была не вынужденной, не натянутой — настоящей.
Мы подошли и сели рядом. Лука кувыркался, как маленький акробат, вертелся, дразнил нас.
— Откуда в нём столько энергии? — спросила я с усмешкой, не отрывая взгляда от этого вихря.
— Каждый раз задаюсь этим вопросом, — ответил Дэймон, тоже глядя на Луку, но в его глазах было не только веселье, но и нежность.
Мы играли долго. Прятки, догонялки, щекотка. Смеялись так, что стены дрожали. Казалось, сам дом ожил от этого звука — такого чистого и настоящего. Я не помнила, когда в последний раз так искренне смеялась.
Но вот Лука вдруг остановился, потёр глазки кулачками и зевнул так, что даже я почувствовала сонливость.