Но я устал. Устал от догадок, устал от обвинений, устал от постоянного напряжения. Сейчас хотелось только одного — чтобы Лука проснулся. Всё остальное стало второстепенным. Врачи, видимо, привыкли к «концертам» наших семейных драм и молча наблюдали за нами. Они не вмешивались, лишь изредка спрашивали о самочувствии и предлагали что-то перекусить, будто мы были лишь посетителями их палаты, а не участниками своей собственной трагедии.
Мы сидели друг напротив друга, даже не глядя друг на друга. Откинули головы назад, прикрыли глаза, словно пытались спрятаться от всего происходящего. Коридор был тихим, и каждый шаг эхом отдавался в ушах. Я пытался сосредоточиться на дыхании, на тиканье часов, на шорохе аппаратов. Казалось, весь мир замер вместе с нами, ожидая...
И вдруг раздались шаги. Я почувствовал напряжение во всем теле — кто-то приближался. Это был врач. Шаги звучали отчетливо, предвещая то, чего мы ждали. Сердце сжалось в груди. Он подошел ближе, глаза его были серьезны, голос ровный, но с оттенком облегчения.
— Он очнулся.
Эти слова прорезали тишину, словно молния. Сердце сжалось, затем бешено забилось, в груди закрутилась буря эмоций — страх, надежда, облегчение и внезапное чувство счастья. Мир будто остановился на секунду, а потом вокруг снова зашумел коридор, шум аппаратов и моё дыхание.
Первый и последний
Дэймон
Услышав эти слова, мы с Лу даже не обменялись взглядами — просто сорвались с мест, будто нас подхватила сама надежда, и почти бегом бросились к палате. Сердце билось в висках так громко, что я почти не слышал собственных шагов.
Дверь поддалась не сразу, будто нарочно задерживая нас на пару секунд, и когда я всё же приоткрыл её, перед глазами предстала картина, которую я боялся никогда не увидеть: мой брат с приоткрытыми глазками. Пусть в них ещё не было сил, пусть они были мутноваты от боли и лекарств — но они были открыты. Он был здесь. С нами.
Меня буквально скрутило изнутри. Хотелось закричать от облегчения, но горло сжалось так сильно, что я лишь шумно выдохнул, опускаясь на корточки к его кровати. Руки дрожали так, что я боялся задеть его, но всё же коснулся его крошечной ладошки, зажал её в своей — и, чёрт, как же горячо она показалась мне после всех этих холодных ночей ожидания.
Я забыл обо всём — пока не вспомнил, что Лу всё ещё стоит в дверях. Она не решалась войти, словно боялась нарушить эту хрупкую, почти нереальную картину. Я обернулся, махнул ей рукой.
Она подошла медленно, будто во сне, и села рядом со мной. Я видел, как мелко дрогнули её губы, как она прижала ладонь к губам, чтобы не дать всхлипу вырваться наружу.
— Лу... — выдохнула она, и голос её сорвался.
Лука видел нас. Его взгляд то и дело скользил между нами, он пытался что-то сказать, но сил не хватало даже на улыбку. Но для меня не имело значения — главное, он дышал, он смотрел, он возвращался.
Я снова посмотрел на Лу и почувствовал, как меня сжимает вина.
— Прости, — сказал я едва слышно.
Она повернулась ко мне, не понимая, что именно я хочу сказать.
— Прости, что не поверил тебе, — добавил я чуть громче, чувствуя, как каждое слово даётся мне с трудом. — Я поступил как идиот. Её появление было слишком внезапным, и я, как последний дурак, встал на её сторону... вместо того чтобы быть на твоей.
Мне было стыдно поднять взгляд, но Лу не дала мне утонуть в этом чувстве. Она просто прижалась ко мне, так крепко, что у меня перехватило дыхание. Через несколько секунд я почувствовал влагу на футболке — её слёзы прожигали меня не меньше, чем моя вина.
Я осторожно отстранился, взял её лицо ладонями, провёл большими пальцами по щекам, стирая мокрые дорожки. Наклонился и коротко коснулся её губ. Такой быстрый поцелуй — но в нём было больше, чем в тысячах слов.
Когда мы снова посмотрели на Луку, он, собрав все силы, изогнул губы в крошечной, но настоящей улыбке.
Этот момент я бы запомнил навсегда.
Врач вошёл почти сразу — и нам пришлось выйти с ним за дверь.
— Даже с очень малыми шансами он справился, — сказал он, кивая то на меня, то на Лауру. — Сразу видно, с кого берёт пример.