— Мама, ты едешь с ним, — я указала на отца Дэймона. — Всех устраивает?
Ответа не последовало. Тишина была лучшим знаком: возражений не будет.
Мы распределились так, как я решила. Никто не смел перечить, и я даже почувствовала в груди маленькую гордость: впервые за долгое время я смогла остановить этот нескончаемый круговорот ссор.
Лука сидел рядом со мной, и он даже не подозревал, что едет со своими настоящими родителями. Я смотрела на него и боялась за то, что будет дальше, когда он узнает правду.
Папа с Селиной сидели впереди. Я заметила, что он каждые пару секунд бросал взгляд в зеркало заднего вида на Луку. Его взгляд был растерянный, но при этом мягкий. В нём читалось недоверие к происходящему, смешанное с... гордостью? Будто он видел в мальчике своё отражение и ещё не до конца мог поверить в это. Но я точно знала: он не был против. Лука завораживал всех вокруг. Даже самые холодные сердца он заставлял биться быстрее.
Лука, уставший и вымотанный после всего, заснул у меня на коленях. Его маленькая ладонь всё ещё сжимала мою. Я перебирала его волосы, глядя на этот взъерошенный, чуть потрёпанный вид, и клянусь, я могла бы смотреть на это вечно.
В машине стояла тишина. Та самая тишина, которая глушит, но при этом давит сильнее, чем крик. В воздухе висело напряжение, которое можно было буквально ощутить кожей.
Дорога заняла около получаса, может, чуть больше. Каждый поворот, каждое мелькание фонарей за окном только подогревали мою тревогу. Никто не произнёс ни слова за всю дорогу.
Наконец мы доехали до участка. Машина остановилась, и мне пришлось осторожно поднять сонного Луку на руки. Он лишь потер глазки, взъерошенный и такой маленький. Я прижала его крепче к себе и улыбнулась сквозь усталость.
Готова смотреть на это вечно.
Лаура
Когда мы вошли внутрь участка, нас будто окатило тяжёлым, спертым воздухом. Здесь пахло табаком, дешёвым кофе и чем-то металлическим — запахами, которые впитываются в стены и никуда не уходят.
У входа уже стояли мама и отец Дэймона. Они спорили с участковым, размахивали руками, каждый на своём, как будто от громкости голоса зависел исход дела. Но всё это, конечно же, ни к чему не привело. Их раздражение и отчаяние упирались в холодное равнодушие серой формы.
Участковый, наконец, устало вздохнул и сказал:
— Одному из вас можно пройти и поговорить с заключённым ненадолго.
Эти слова прозвучали как приговор. Все переглянулись, и я уже приготовилась к новой волне ссор — кто именно пойдёт. Но неожиданно я почувствовала лёгкое похлопывание по спине и короткое, сухое:
— Иди.
Я удивлённо вскинула взгляд. Никто не возражал. Никто даже не пытался спорить. Может быть, они впервые поняли, что сейчас важнее не разборки, а поддержка.
Я глубоко вдохнула и пошла за охранником.
Меня провели по узкому коридору, где каждая лампочка мигала, будто уставшая. Серые стены давили, и чем дальше я шла, тем сильнее холод закрадывался внутрь.
И вот — он.
Дэймон сидел за стеклом, склонившись вперёд, опершись локтями о стол. Его взгляд был сосредоточен на двери, и когда я вошла, он резко выпрямился. На секунду в его глазах мелькнула такая жажда — не свободы, не воздуха — а жажда меня.
Я прикрыла рот рукой, чтобы не сорвался всхлип, и подошла ближе. Села напротив. Между нами было только стекло — прозрачное, тонкое. Казалось, протяни руку — и коснёшься. Но в то же время оно было непробиваемым, как стена.
Он смотрел прямо в меня, и я чувствовала: если бы он мог, то сейчас провёл бы рукой по моим волосам, по щеке, прижал к себе. Но мы были разделены этой тонкой гранью.
— Лу, не переживай, — сказал он твёрдо, будто сам себя уговаривал. — Отец уже решает этот вопрос. Скоро я выйду отсюда. Обещаю.
Я кивнула, хотя в горле стоял тяжёлый ком. Он это заметил. И тут же, понизив голос, добавил так, что услышала только я:
— Когда я вернусь, ты не встанешь с кровати всю ночь. Ты будешь умолять меня, чтобы я не останавливался. А на утро снова проспишь школу.
Моё сердце кольнуло. Даже в этой серой клетке он умудрялся разрядить обстановку. Я усмехнулась, чувствуя, как напряжение чуть отступает.
— Меня всё вполне устраивает.
Я подняла подбородок и добавила с ухмылкой:
— Но ты не думай, что только ты будешь доминировать. Мне хватит лишь коснуться твоей ширинки, чтобы понять, что ты уже возбужден.
Его губ коснулась усмешка. В глазах загорелся тот самый хищный огонь, который я знала и любила.