А потом наступило то утро.
Обычное, серое, дождливое.
Мы снова поссорились. Но в этот раз — не из-за ерунды.
— Я не могу, Мэди, — сказал он глухо, опершись руками о подоконник. — Ты слишком мала.
Я застыла. Слова, которых я боялась больше всего, всё-таки прозвучали.
— Тогда почему ты начал встречаться со мной?! Почему?! — голос сорвался, дрожал. — Зачем всё это было?!
Наш крик отражался от стен, звенел в ушах. Наверное, соседи всё слышали, но мне было всё равно.
Он вдруг резко обернулся, взгляд стал стеклянным.
— Это была благодарность, — произнёс он. — Переросшая в привязанность. Это не любовь. Я.. не люблю тебя.
Эти слова ударили сильнее, чем если бы он просто закричал.
Он сделал шаг к двери, но я — не выдержала. Слёзы, злость, отчаяние — всё вырвалось наружу одним вздохом.
— Лучше бы я тогда не спасала тебя! — выкрикнула я, задыхаясь. — Сейчас бы лежал в сырой могиле! Так же продолжал бы оплачиваться из-за папочки и Тео?!
Секунда. Молчание.
Он замер, обернулся. В его взгляде больше не было боли — только ледяная пустота.
А потом… я почувствовала резкий, горячий удар по щеке.
Пощёчина.
Мир на мгновение перестал существовать.
Щека горела, будто к ней прижгли железо.
Он стоял передо мной, дышал тяжело, потом медленно опустил руку. Его глаза больше не выражали ничего.
Я не плакала. Просто смотрела на него, не веря.
Он — мой Дэймон — теперь казался чужим.
Он задержался ещё на секунду, потом отвернулся и ушёл, даже не оглянувшись.
А я осталась стоять посреди комнаты, со щекой, горящей от удара и сердца, лопнувшего на две части.
Через минуту влетела Лаура.
— Боже, Мэди! Что случилось?! — она подбежала ко мне, но я не смогла поднять взгляд.
Она заметила след на щеке, и я видела, как в её глазах вспыхнул гнев. Ей не нужно было спрашивать. Она всё поняла без слов.
Прошло два месяца.
А я всё ещё не могла выкинуть его из головы.
Иногда мне казалось, что стоит закрыть глаза — и я снова увижу тот вечер, когда он впервые улыбнулся мне.
Я всё ещё любила его, несмотря ни на что.
Боль, унижение, пощёчина — всё казалось ничем по сравнению с тем, что я чувствовала.
Наверное, это и есть болезнь — любить того, кто причинил тебе боль.
Я просто… не могла иначе.
Сегодня
Аликанте
«Снова привет, моя дорогая,
Знаю, я изверг, и меня сложно назвать человеком после всего, что я вам сделала.
Я не прошу прощения — я и так знаю, что мне его нет.
Но я хочу, чтобы ты знала, насколько сильно я тебя люблю.
Ты всегда была для меня не просто старшей сестрой — ты была моей опорой, защитой, тем редким светом, который ещё оставался в моём детстве.
Ты была тем, кто держал мою руку, когда мне было страшно, кто прикрывал мои шалости, кто никогда не позволял никому поднять на меня голос.
Ты дала мне то, чего не могли дать родители — тепло.
Я часто прокручиваю это в голове, особенно теперь, когда дни стали короче, а боли — длиннее.
Я долго думала, стоит ли тебе писать, но, наверное, если не сейчас — то уже никогда.
Доктора говорят, что времени почти не осталось.
У меня опухоль мозга.
Смешно, правда? Всё это время я сводила людей с ума, а теперь моя собственная голова просто разрушается изнутри.
Я пыталась бороться, но, видимо, это расплата — за всё.
Иногда я думаю, что всё могло быть иначе, если бы я не послушала их.
Да, их, потому что я была лишь пешкой.
Я выполняла приказы — не от злобы, а от страха. Сначала мне сказали, что помогут оплатить лечение.
Что всё, что нужно — выполнить пару простых просьб, ничего страшного.
Потом обещали, что операция пройдёт успешно, если я сделаю ещё кое-что.
И я соглашалась.
Раз за разом.
Я думала, что всё под контролем, что я просто тяну время…
А потом уже не понимала, где правда, а где ложь.
Они умели давить, Лаура, так, что начинаешь сомневаться даже в себе.
Я не видела выхода, кроме как подчиниться.
Я знаю, ты, возможно, думаешь, что всё началось с ревности, с желания разрушить вас, но это не совсем так.
Да, я любила его.
Не той любовью, что лечит — той, что пожирает.
Но когда я увидела, как он смотрит на тебя… я поняла, что проиграла.
И всё, что оставалось — выполнить то, что от меня требовали.
Тогда мне обещали, что это закончится быстро.
Что никому не будет больно.
Они солгали.
Теперь, когда я пишу это, у меня часто двоится в глазах.
Пальцы дрожат, я не чувствую половину тела, но, наверное, это даже справедливо.